На секунду поджимаю губы, а затем устало вздыхаю.

– Ага, знаешь что, прежде чем мы продолжим в том же духе еще раз десять, позволь мне сказать: ты плохая мама, Шелли. И то, как ты настраиваешь нас с Купером друг против друга, то еще сомнительное дерьмо. – Она открывает рот, чтобы возразить. Я останавливаю ее взглядом. – Нет, именно это ты и делаешь. Ты пришла ко мне с очередными мольбами и извинениями, ведь прекрасно понимаешь, что Купер их слушать не станет. Пользуешься тем, что я слабак, и на то, что будет потом с твоими сыновьями, тебе плевать. Если бы Куперу стало известно о нашей встрече… не знаю, он, наверное, сменил бы замки и не пустил меня обратно. И я не шучу.

– Я не этого хочу. – Всякая притворная жизнерадостность исчезает с ее лица. – Братья не должны ссориться.

– Да, не должны. И тебе не следовало ставить меня в такое положение. И знаешь, что еще? Тебя бы убило, если бы ты время от времени пекла пироги?

Она моргает.

– А?

– Просто спрашиваю, – бормочу я. – Другие мамы пекут пироги для своих детей.

Она некоторое время молчит после того, как официантка приносит ей кофе. Уставившись в стол, Шелли складывает салфетку, от чего та становится все меньше и меньше. Я не могу не признать, что мама выглядит по-другому. Ее глаза ничем не затуманены. Кожа здоровая. Трезвость – это адский наркотик.

Наклонившись вперед и оперевшись на локти, она начинает приглушенным голосом:

– Я признаю, что ужасно относилась к вам. Поверь мне, малыш, теперь я знаю, что такое настоящее дно. То, что мой собственный сын посадил меня в тюрьму, в некотором смысле открыло мне глаза.

– За кражу у этого самого сына, – многозначительно напоминаю я ей. – Как бы то ни было, Куп снял обвинения, и это, вероятно, намного больше, чем ты заслуживаешь.

– Не спорю. – Шелли опускает голову, ковыряя облупившийся лак на большом пальце. – Сидеть в этой камере с мыслью, что мой собственный ребенок запер меня… Да, это был тревожный звоночек. – Поколебавшись, она поднимает взгляд, чтобы найти мой, вероятно, в надежде на то, что ее раскаяние достигло цели. – Я стараюсь, малыш. Это новая страница в моей жизни. Теперь у меня есть работа. Отдельное жилье.

– Мам, как-то это маловато, по-моему.

– Ты прав. Мы уже это проходили.

Шелли улыбается, вся такая печальная и полная надежды. Смотреть на это грустно и жалко, и я ненавижу, когда моя собственная мать выглядит такой разбитой. Мне претит бить лежачего. Но, фигурально выражаясь, она так долго лежала без сознания, обеими руками схватившись за мою лодыжку…

– Обещаю, Эван. Я готова стать лучше. Взяла себя в руки. Никаких старых привычек. Я просто хочу наладить отношения со своими сыновьями, перед тем как умру.

Ненавижу такое дерьмо. Это нечестно – манипулировать темой смерти перед двумя сиротами, которые уже похоронили одного родителя в земле, а другого – в собственных мыслях. И все же кое-что задевает меня за живое. Может, потому что мы оба ступили на путь самосовершенствования, пусть и по разным причинам. А может, я наивный глупец, который всегда будет мечтать о том, чтобы мама любила его и заботилась о нем. В любом случае мне не удается отделаться от ощущения, что на сей раз она искренна.

– Короче, смотри, – медленно произношу я. – Я не говорю «нет».

Ее глаза, темные и бездонные, как мои, светятся от облегчения.

– Но и не говорю «да».