– Ты что-нибудь слышал о своей маме в последнее время?

Я уже раньше рассказывал ему о Шелли, но этот вопрос до сих пор задевает меня. Мысли о ней вызывают у меня постоянное раздражение. Она точно не печет никаких вишневых пирогов.

– Она продолжает писать мне, хочет собраться вместе и восстановить отношения. Загладить свою вину или что-то в этом роде. Я ответил, что подумаю об этом, но каждый раз, когда она предлагает время и место для встречи, я нахожу какой-нибудь предлог.

– Что будешь делать? Хочешь повидаться с ней?

Я пожимаю плечами, зачерпывая пригоршню воды, чтобы смочить волосы. Несмотря на то что солнце еще не поднялось над нашими головами, уже припекает.

– Понятия не имею, сколько еще смогу позволять ей вытирать о себя ноги, прежде чем у меня не останется ни капли достоинства.

Райли бесцельно водит руками по воде.

– Знаю, ситуации у нас совсем не похожи. Моя мама заболела. Она не уходила. Но я бы все отдал, чтобы снова ее увидеть, поговорить с ней.

У Райли доброе сердце, но лучше бы он этого не говорил.

– Да, это и правда не одно и то же. Потому что тоска по матери не заставляет тебя чувствовать себя идиотом.

Он кладет обе руки на доску и серьезно смотрит на меня.

– Я просто хочу сказать, что, если бы твоя мама завтра умерла, ты бы пожалел, что не поговорил с ней еще раз.

* * *

Слова Райли впиваются в мой мозг подобно червяку, прогрызающему яблоко. Они мучают меня часами, днями. Пока наконец неделю спустя я не сижу в закусочной в Чарльстоне, делая ставки – продинамит меня Шелли или нет? И когда официантка наполняет мою кружку кофе, ее сочувствующий взгляд несильно помогает.

– Не желаете перекусить? – спрашивает официантка, женщина средних лет с отросшими корнями и слишком большим количеством браслетов.

– Нет, спасибо.

– Сегодня утром привезли свежий пирог.

К черту эти пироги.

– Нет, не буду.

Тридцать минут. Вот почему я никому не рассказывал, особенно Куперу. Он бы услужливо сообщил мне, что так и будет. После того, как надрал бы задницу и забрал ключи, чтобы избавить меня от еще одного унижения.

Я так и не понял, когда стал таким доверчивым. Игрушкой в чужих руках.

Уже собираюсь бросить на стол пару баксов, но как раз в этот момент появляется Шелли и устраивается напротив меня. Врывается, словно порыв ветра.

– О, малыш, мне так жаль. – Она снимает с плеча сумочку и обмахивается заламинированным меню, дабы развеять запахи жары и асфальта, пропитавшие ее крашеные светлые волосы. Она постоянно беспокойная и энергичная, всегда в движении, всегда куда-то спешит. – Одна из девочек поздно вернулась с обеда, ей нужно было забрать ребенка, и я не могла уйти на перерыв, пока она не вернется.

– Ты опоздала.

Шелли замирает, поджимает губы и покаянно наклоняет голову.

– Мне жаль. Но я же сейчас здесь.

Сейчас. Изменчивое состояние между тем, чего не было и не будет.

– Что закажете? – Официантка вернулась, на этот раз с обвиняющей резкостью в голосе. Эта женщина начинает мне нравиться.

– Кофе, пожалуйста, – говорит Шелли.

Официантка уходит с гримасой на лице.

– Я так рада, что ты мне перезвонил, – признается Шелли, продолжая вертеть меню перед лицом. Я никогда раньше не мог взять в толк, что меня гложет, но только что понял: ее переменчивый характер вселяет беспокойство.