Может, сейчас позволяет.

Назойливый внутренний голос так и норовит пошатнуть мою убежденность. Что, если красивые платья и застольные беседы теперь ее конек? Неужели это так невероятно? Но вдруг девушка, которую я знал в прошлом году, уже не та, что…

Я тут же прогоняю эту мысль. Нет. Просто нет. Я знаю Женевьеву Уэст как свои пять пальцев. Знаю, что ее возбуждает. Помню, что заставляет ее улыбаться и вызывает слезы на глазах. Я могу распознать любое ее настроение и проникнуть в самые глубокие, мать вашу, уголки ее души. Может быть, она и одурачила себя, но не меня.

Повернувшись, я снимаю рубашку, отбрасываю ее в сторону и начинаю бить по тяжелой груше, свисающей с потолка в углу гаража. Пыль взлетает с поверхности при каждом ударе моих кулаков. Огромные вздымающиеся столбы мелкого серого порошка. Первые несколько попаданий парализуют мои нервы, выбивают шум из головы. Острая, стреляющая боль отдается в руках, затем в предплечьях, локтях и выше, пока не притупляется, и я почти перестаю ее чувствовать. Но я все еще чувствую ее. Везде. Все время. Она занимает все мои мысли.

Джен бросила меня. Парня, который всю ночь проспал в кресле у ее больничной койки в тот раз, когда она получила сотрясение мозга, упав с дерева во время забега по скалолазанию с двумя своими братьями. Меня, в чьих объятиях она рыдала каждый раз, когда мать пропускала важное событие в ее жизни.

Она просто уехала, ничего мне не сказав.

Нет. Даже хуже – не попросила меня поехать с ней.

– У тебя на руках не останется ни одного живого места, если не обмотаешь кулаки бинтами. – Купер подкрадывается ко мне и встает за грушей, чтобы удерживать ее, в то время как я в основном игнорирую его, пытаясь сосредоточиться на своей цели. На груше уже появились небольшие капельки моей крови. Да плевать.

Когда я не отвечаю, он продолжает:

– Ну же, что происходит? Что-то случилось?

– Если ты собираешься болтать, то можешь валить. – Я бью кулаком по мешку. Промахиваюсь. Сжимаю кулаки все сильнее. С каждым новым взмахом отвлекаться все труднее, и по мере того, как тело перестает реагировать на болезненные ощущения, эффект от изнуряющих ударов тоже проходит.

– Так дело в Джен. – Рядом раздается вздох неодобрения и разочарования, словно я пришел домой с двойкой в табеле успеваемости. Это так утомительно – иметь брата, который возомнил себя моим отцом. – Когда ты уже забудешь об этом? Она отшила тебя, братец. Что еще можно сказать?

– Помнишь, как ты благодарил меня за помощь с Мак в прошлом году? – задаю ему вопрос. Я усвоил урок. Тогда я был свидетелем его перехода на темную сторону, когда Куп начал влюбляться в богатую цыпочку и он не раз просил меня не вмешиваться. Что ж, брат был прав. – Ну, сейчас то же самое.

– Просто пытаюсь присмотреть за тобой, – объясняет он, будто я упускаю смысл. А потом, видя, как я начинаю терять терпение, Купер меняет тему: – Ладно, давай выберемся ненадолго. Прогуляемся. Проветришь мозги, так сказать.

– Я пас.

Одно я выяснил задолго до этих событий: нет ничего, что могло бы вытеснить мысли о Женевьеве из моей головы. Она забралась мне в душу, поселилась в моем сердце, и я не в силах вырвать ее оттуда, не разорвав себя на куски.

На секунду между ударами по груше я ловлю взгляд Купера. В его глазах мелькают отчаяние и беспомощность. Но я не могу заставить брата почувствовать себя лучше и не возьму на себя ответственность за попытки.