Дверь отворилась…

– Вот так-то лучше, – «для порядку» проворчал Петрухин. – А то: «Не открою». Беглых укрывать не надо, не придется и нам шастать… Вот ведь война какая.

Петрухин ворчал, молотил какую-то ерунду, гнал пургу. Он уже видел сквозь узорчатое стекло кухни силуэт Саши и пятно мерцающего экрана телевизора. И главной задачей Дмитрия было разрядить обстановку. Показать, что менты и «военкомы» – туповаты, самоуверенны, а потому не представляют никакой опасности. Главное сейчас было – говорить…

– …Нам ведь дверь сломать – как два пальца. Чес-слово. А ремонтировать сами будете… Ну и где у нас беглый призывник? В шкафу прячешь?.. А, вижу. В кухне. Эй, Денис Анатолич! Выходи. Сейчас на Гороховую поедем, на призывной пункт. Да глупостей не делай. Ушибем!

Матвеев-Трубников вышел из кухни. В потертых синих джинсах, в футболке, с кружкой в руке. Его поведение изначально было неправильным, неестественным: не должен мужчина спокойно пить чай в кухне, когда в дом пришли силовики. Ежели соседка зашла потрепаться про сериалы – может. А если люди в погонах – нет. Он должен быть в прихожей, рядом с «женой». Но он сидел в кухне – «пил чай» и «смотрел телевизор». Он хотел показать, что все в порядке. Что он – добропорядочный человек, ему нечего бояться… Переиграл, голубь, переиграл…

Петрухин мазнул по лицу парня равнодушным взглядом. Узнал он его сразу, мгновенно – Матвеев. Несомненно – это был он, парень с характером.

И Купцов узнал Сашу.

«Здравствуй, Саша. Вот мы и встретились. Похоже, ты нас не ждал. Да ты и сейчас еще не понял, что мы пришли за тобой. И слава Богу, что не понял».

Купцов узнал и – как можно огорченнее констатировал:

– Не. Это не он. Не похож.

– Как так? Екарный бабай! Да ты приглядись повнимательнее, прапор!

– А чего мне приглядываться? Что я, Евницкого не знаю, что ли?

– Странно. У меня сигнал стопудовый был… Гражданка! Благоволите явить нам Дениса Анатольевича! Где он, племянничек-то ваш?

– Я же вам говорила: здесь нет никого. Только мы… с мужем.

– Позвольте. – Петрухин отодвинул девушку плечом и открыл дверь в туалет. Потом в ванную, где не поленился даже отдернуть шторку. Эти его телодвижения Матвеев мог наблюдать через зеркало, висящее на стене прихожей. Купцов, дабы не выглядеть статистом, прошел в комнату: заглянул в шкаф, в тумбу под телевизором, под диван. Последнее – исключительно поисков ружья ради.

Демонстрируя досаду, Петрухин переместился в прихожую, дотошно заглянул в стенной шкаф. В этот момент он поворотился к Матвееву спиной, и при желании Саша мог бы запросто «отоварить» его по голове и выскользнуть в оставленную приоткрытой входную дверь. Но он этого не сделал. Он уже успокоился. Или, по крайней мере, расслабился.

Купцов заглянул в кухню. Матвеев все так же спокойно стоял с кружкой чая в руке. Аромат чая плыл по прихожей. Легкий, неуловимый, как… как сам Саша Матвеев. Здесь – до поры до времени неуловимый.

– Никого, – печально доложился Купцов.

– Действительно, – отозвался Петрухин, – никого.

Эта перекличка – «никого – никого» означала, что момент настал: Матвеева пора брать. Парень был опасен. Ему, как принято говорить в таких случаях, было «нечего терять», и партнеры решили, что брать Сашу они будут жестко, без лишнего гуманизма. В конце концов, тот сам поставил себя вне рамок человеческой морали…

Он развернулся к Матвееву и резко – с разворота – врезал в челюсть.