Я уже выходил из рубки, когда Федя снова дал о себе знать — коротким, резким пакетом ощущений. Интерес. Именно так можно было описать то, что я почувствовал. Сеть АВАК внимательно следила за тем, что мы делаем. И, судя по всему, начинала что-то понимать.

Отчёт по вскрытиям лёг мне на стол через двенадцать часов. Сухая выжимка фактов, графики деградации, схемы повреждений и один аккуратный, почти издевательский вывод, выделенный особо.

«Причина неудач СОЛМО при работе с трофейными симбиотами: повторное использование».

Я пролистал дальше.

Картина складывалась логичная. Симбиоты, которые СОЛМО пытались применять для перехвата и подавления сети АВАК, не были «новыми». Почти все — с остаточными следами интеграции. Нарушенные каналы, изношенные управляющие узлы, деградировавшие интерфейсные слои. Они были рабочими… когда-то. Но симбиот, как выяснилось, не был универсальным инструментом. Он подстраивался под носителя, под его биохимию, под нейронную архитектуру. И после этого — менялся необратимо.

— Проще говоря, — пояснял Баха на совещании, тыкая в диаграмму, — симбиот не «перепрошивается». Он адаптируется один раз. Потом всё. Для нового носителя он либо бесполезен, либо опасен. А чаще — и то и другое.

— Поэтому у СОЛМО всё шло через жопу, — мрачно подытожил Денис. — Они пытались засунуть изношенный интерфейс в чужую голову.

— Именно, — кивнул Баха. — Отсюда и отказы, и сбои. Симбиот не принимал нового носителя, а носитель — симбиота.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, те бедолаги, которых мы вывезли из хранилища… — начал я.

— … были расходным материалом, — закончил за меня медик. — Подключили. Получили эффект. Изучили. Лабораторные мыши. Это, как если бы выдернуть сердце из груди и заставить его качать кровь в чужом теле. Не донорское сердце, а просто, первое попавшееся. Оно может поработать. Немного. Но это уже не жизнь.

В комнате повисла тишина.

— Но есть исключение, — продолжил он и вывел на галограф тот самый отдельный кокон.

Тот, который Баха с первого взгляда велел изолировать.

— Этот образец, — сказал медик, — единственный, где мы зафиксировали устойчивую биологическую активность. Низкую, но стабильную. Симбиот жив. Более того… он целостен.

Изображение увеличилось. Структура внутри кокона выглядела иначе. Не изношенной. Не «чинёной». Узлы — симметричные. Контуры — чистые. Никаких следов прежней интеграции.

— Он никогда не был подключён к носителю, — сказал Баха. — Это природный экземпляр. Исходное состояние.

— То есть… — Заг медленно выдохнул. — Это «заводская версия».

— Если уместно так говорить, — кивнул Баха. — Да. Единственный.

Я посмотрел на кокон, зависший в голографическом поле.

— Поэтому он вам не понравился? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Баха. — Не понравился он мне потому, что он был зафиксирован по другом, на нем есть отметки, которых нет на других. Я думал, что он бракованный или поврежденный, а он оказался единственный правильный. А всё остальное — нет.

Медик добавил:

— И ещё. Судя по динамике активности, он не деградирует. Он… ждёт.

— Чего? — спросил Денис.

— Носителя, — ответил медик.

Я закрыл отчёт. Теперь всё встало на свои места. СОЛМО проиграли не потому, что симбиоты были плохими. Они проиграли потому, что пытались использовать то, что уже прожило свою единственную жизнь.