Столбик ртути в термометре рядом со мной стоит порядком над красной линией. Конвертеры не могут в одиночку вовремя понизить температуру, чтобы предотвратить поломку охладительной системы сверхпроводников. Единственное, что нам остается, – сброс тепла наружу.

Клаймер опускается с одуряющей быстротой.

– Сбросить тепло! – грохочет голос командира. – Черт возьми, Бредли! Кто-нибудь! Шевелитесь!

С каждой панели вой и мигание красных лампочек – перегреваются сверхпроводники.

К черту сверхпроводники! Меня охладите… Никогда не думал, что жара – это так больно. Но теперь… В голове грохочет пульс. Тело как в смазке. От потери соли с потом икры сводит судорога. Чтобы удержать внимание на экране, требуется вся моя сила воли.

Появляются звезды.

– Ох ты!

Их перечеркивает огненная комета, и траектория линкора обрывается вспышкой ослепительной смерти. Пылающие куски вертятся вокруг главного сияния, затмевая огни на заднем плане. Он в миллионах километрах от нас, но все-таки ярче всех небесных тел.

Огонь начинает угасать.

Я проверяю камеры. Ура! Я их включил.

Сквозь боль и усталость пробивается мысль. Такой эффект должен быть вызван взрывом камеры ядерного синтеза. Как командиру это удалось?

Отсек быстро охлаждается. И по мере охлаждения моя безмерная агония оставляет меня. Горизонт расширяется. Я обнаруживаю, что командир сыплет вопросами по интеркому. Первый из тех, что я слышу:

– Как скоро вам удастся это стабилизировать?

Я пихаю Рыболова.

– Что происходит?

Этот мальчик жары будто и не заметил.

– Похоже на колебания в магнитах АВ, – отвечает он хрипло.

Физически он держится хорошо, но душа у него не в форме. У него похмельная дрожь. Лицо бледнее змеиного брюха.

Способными на созидательный труд в операционном отсеке остались, похоже, лишь он я и командир. Я выползаю из кресла и пытаюсь заняться чем-нибудь более важным, чем визуальные наблюдения.

Мне кажется, что Рыболов испуган не клаймингом и не опасностью утечки АВ. Он заперт в собственном сумасшедшем кошмаре – еще раз оказаться в гробнице на борту подбитого корабля. Того, что первой найдет та фирма.

От него за приборной доской тахион-детектора толку мало, и я указываю ему на место Роуза и даю задание снимать градиент сверхохладителей системы сверхпроводников. Он будет слишком занят и не сможет думать.

Температура понижается быстрее. Дребезжат газоочистители и вентиляторы, выгоняя влагу и гоняя воздух. Я почти избавился от дискомфорта.

Тревога за Рыболова гасит мой собственный позыв к панике. Усадив его за клавиатуру компьютера и поставив панель Уэстхауза на автоматический вызов, я обхожу остальных. Это самая важная часть оставшейся работы. Остальное взял на себя командир.

Говорят, что я веду себя как нормальный клаймерщик – беспокоюсь сначала за других, а уж после за себя. Я слышал, что это называется «групповая/семейная реакция».

Первым воскресает Яневич. Я отвлекаю его вопросами. На один из них он отвечает:

– Мы – легион проклятых. Все, что у каждого из нас есть, – это товарищи. И вселенское презрение к штабным, приговорившим нас к смерти на клаймере. Я в порядке. Отпусти меня. Надо работать.

Я все еще не знаю, что произошло. Они не дают себе труда объяснять… Меня это задевает. Командир все это время считал и пересчитывал, чтобы попасть точкой Хоукинга в термоядерный реактор «Левиафана». Естественно. Неудивительно, что нас потрепало. Наша полная масса ударила в их магнитную бутылку на скорости в четыре десятых с.

Восхитительно. Мы попали с первой попытки.

И чуть-чуть не уничтожили сами себя.

Ход командира был великолепен. С точки зрения внезапности. Слюбой другой точки зрения – чистейший идиотизм.