В Крестовый поход Лоэнгрин не поехал.

И вот снова этот человек – в их замке. В замке её отца. На Эльзу вдруг накатило глухое, невнятное бешенство. Как смеет мерзкий колдун приезжать в её родовую цитадель?! Что ему здесь надо?! Она тут же опомнилась – ведь сама, соглашаясь стать женой Лоэнгрина, клялась ему, что не спросит до венчания, кто он и кто его отец. Тогда ей это было всё равно. Да и после венчания признание мужа её не так уж и испугало. Ну, магистр, ну тамплиеры! В семнадцать лет она о них и не слыхала почти ничего. Сомнения и страх пришли позже – когда она впервые увидала Парсифаля.

Осторожно подбирая подол платья (хотя до того спускалась по лестнице и не думала о возможности оступиться), Эльза сошла в зал. На деревянной скамье, покрытой шкурами рыси, сидели рядом Лоэнгрин и его отец. Но был в зале и третий человек. С первого взгляда незаметный, потому что он притаился (именно притаился!) в глубокой нише, позади скамьи. Там стоял стул, и этот третий сидел на нём, немного согнувшись, опираясь локтями о колени, а подбородком – на сложенные кисти рук. Сперва Эльза разглядела лишь большой чёрный берет, свисающий по обе стороны головы, да необычайно крупный, толстый крючковатый нос, сильно выступающий вперёд и блестящий, словно его специально намазали маслом. Одет человек был в широкий кафтан из дорогого зелёного сукна и длинный чёрный камзол, несмотря на летнее время, подбитый мехом.

– А вот и Эльза! – преувеличенно бодрым голосом воскликнул Лоэнгрин. Но не встал, как обычно, при появлении жены. – Доброе утро, моя милая герцогиня! Приветствуй гостей: к нам приехал мой отец и с ним – один из друзей ордена.

Как ни наивна была Эльза, она хорошо знала, что обычно говорится «брат ордена», а не «друг ордена». Значит, человек с толстым носом – не тамплиер, но имеет к ним какое то особое отношение – ведь, не будучи посвящённым, называться «другом ордена», то есть вообще быть с ним как то связанным, никто не имел права.

Молодая герцогиня низко поклонилась. Парсифаль остался на своём месте, лишь улыбнулся и наклонил голову. За десять лет, что она его знала, магистр ничуть не переменился – то же длинное бледное лицо, те же кустистые брови с искрами седины, те же жуткие, пронизывающие глаза, взгляд которых – острее меча.

– Здравствуй, Эльза! – произнёс Парсифаль, скользнув глазами по статной фигуре герцогини. – Ты стала ещё красивее. Хотя с чего тебе дурнеть? Насколько я знаю, у вас здесь живётся спокойно. А я приехал навестить сына.

Она даже не заметила этого оскорбительного «навестить сына» – как будто ни её, ни детей, его внуков, вообще не существовало, они были совершенно безразличны. Эльзе хотелось лишь скорее избавиться от общества свёкра, больше ни о чём она не думала.

– Ты куда то собралась? – спросил между тем Лоэнгрин, наконец встав и подходя к жене.

Она даже вздрогнула от неожиданности:

– Но... Ты же знал... Мы... Я собиралась в храм. В Гент.

– Ах, ну да. Конечно! Там сегодня старый епископ Доминик будет служить, а потом целый час говорить, как важно помогать бедным, и как много страстей и страданий на нашей грешной земле! Поезжай, милая, поезжай.

Обычно он никогда так не отзывался о священниках, о службе и проповедях. Впрочем, он вообще не говорил на эти темы, избегая их, – словно боялся сказать что то не то. И эти слова, произнесённые деланно шутливым тоном, покоробили Эльзу. Впервые за десять лет супружества она испытала к нему нечто похожее на недоумённое презрение. И впервые осмелилась твёрдо возразить:

– Но ведь и ты собирался поехать со мной, милый.