Единственным человеком, который, кажется, питал к Лоэнгрину неприязнь, был Антверпенский епископ Доминик. Всех это удивляло: Доминик – вовсе не из тех священников, кто порицает в мирянах малейшую любовь к развлечениям или пристрастие к искусству. Напротив, он слыл человеком просвещённым, любителем музыки и даже рыцарских турниров (в которых, разумеется, не участвовал, но охотно на них приезжал). Этот жизнерадостный благообразный старик шестидесяти пяти лет, подвижный и добродушный, пылкий проповедник и добрый самаритянин, не уставал собирать пожертвования, на которые при антверпенском монастыре уже была построена больница, а в Генте, с помощью монахинь обители святой Екатерины, основан сиротский дом. Отец Доминик был добр и приветлив со всеми. Казалось – он искренне любит всех ближних, как самого себя.

Но именно он выказывал странную нелюбовь к герцогу. Это никогда не проявлялось явно, однако в присутствии Лоэнгрина епископ вдруг становился замкнут и скуп на слова, а в лице его появлялась несвойственная ему обычно аскетическая суровость. Он, охотно принимавший (а нередко – просивший) от всех богатых рыцарей и баронов приношения для храмов и монастырей, никогда ни о чём не просил герцога, и если даже тот сам жертвовал на нужды церкви, то отец Доминик присылал за его даром кого либо из монахов, сам же под любым предлогом отказывался от визитов в замок Лоэнгрина. За десять лет правления герцога эту странность замечали не раз и не два, но никто не решался прямо спросить у всеми любимого епископа, чем вызвано такое отношение.

Эльза была счастлива в замужестве. Безоблачная жизнь рядом с красивым и добрым мужем, трое детей – две дочери и сын – чего ещё может желать любая женщина, будь она хоть двадцать раз герцогская дочь? (Покойный отец Эльзы, герцог Готфрид Брабантский, мечтал сам выдать свою любимицу, единственную наследницу замуж, но нежданная болезнь и кончина помешали ему.)

Лишь немногие, с завистью взиравшие на безоблачное счастье прекрасной пары, подметили труднообъяснимую метаморфозу: до замужества красавица Эльза была хоть и надменна, однако весела – умела шутить и часто смеялась. За последние десять лет её смех слышали всего несколько раз, а шутки она, казалось, и вовсе позабыла. И больше уже не ездила на охоту, которую прежде так любила...

...В то утро герцогиня проснулась раньше обычного. Это было воскресенье, она собиралась в церковь и надеялась, что муж отправится вместе с нею. Лоэнгрин, как и подобает благородному рыцарю, иногда посещал храм, хотя в воскресные дни предпочитал часовню замка и ходил туда один – жена не решалась мешать его молитвенному уединению.

Но в минувшую субботу, услыхав, что из Антверпена приезжает сам епископ Доминик, дабы отслужить мессу в Гентском храме, Эльза настоятельно попросила мужа сопроводить её в город и пойти на службу. Втайне она всё время надеялась: странное отчуждение, которое благочестивый священник питает к герцогу Брабантскому, постепенно пройдёт, если Лоэнгрин будет появляться на церковных службах и выказывать перед епископом настоящее христианское рвение.

Белокурый рыцарь встретил просьбу жены, более похожую на требование, без особой радости. Однако уступил, как это делал обычно, если видел, что Эльзе очень чего то хочется.

Служанки принесли своей госпоже воду для умывания и подали одежду. У себя в замке она одевалась всегда просто, но когда случалось куда то ехать, выбирала туалет тщательно. Тем более что рождение третьего ребёнка заметно изменило её фигуру: Эльза похудела, а худоба не шла ей, и нужно было по возможности скрывать эти изменения.

На тонкую, сшитую из лучшего голландского полотна алую камизу  Эльза надела белое атласное платье, чуть не достающее до пола спереди, но более длинное сзади. Оно было нарядно расшито золотистым шёлком – рисунок в виде небольших роз шёл по подолу, вороту и по краям широких рукавов, из которых изящно выступали узкие рукава камизы.