* * *

На звонок Пастухову долго не открывали, смотрели из глазка, таились за дверью. И лишь когда он напомнил, что договаривался о встрече по телефону, возня в прихожей усилилась, звякнуло железо, и Пастухов оказался в уютном просторном холле, украшенном деревянной прибалтийской резьбой и уставленном картонными коробками самых разных размеров. Жена Юрия Комарова, маленькая остроносая пигалица, поздоровалась с гостем и шмыгнула в соседнюю комнату. По тому, что в двери осталась щель в ладонь, Пастухов понял, что она не хочет пропустить ни слова из разговора мужа с этим незваным гостем.

Коробки, частью упакованные и обклеенные скотчем, а частью еще не закрытые, полунаполненные, загромождали и гостиную, куда Юрий ввел гостя.

– Уезжаем, – коротко объяснил он царящий в доме беспорядок. – Дочь уже отправили. А теперь вот и сами.

Он, вероятно, ожидал вопроса, куда они уезжают, и внутренне напрягся, готовясь как можно убедительнее соврать, но Пастухов не стал ни о чем спрашивать.

– Если ваша жена хочет знать, о чем мы говорим, пусть зайдет, – предложил он. – Нет – нет.

По крайней мере я буду точно знать, от кого уходит информация.

Юрий вышел в соседнюю комнату и через минуту вернулся.

– Она не хочет ничего знать. Она боится.

– Тогда действительно ей лучше ничего не знать, – согласился Пастухов. – Покажите мне последние фотографии вашего отца.

Снимков было немного, с десяток. На них Николай Иванович Комаров был запечатлен со своими студентами в день выпуска, дома на огороде и на крыльце. Единственное, чем он походил на сына, – это была тучность. Причем у обоих это была некая природная особенность организма, а не следствие переедания или лени.

– Есть еще видеокассета, – вспомнил Юрий. – Одно время я увлекался съемками.

– Покажите, – попросил Пастухов. На кассете Николай Иванович был запечатлен с сыном, невесткой и внучкой, но больше всего – со своими сортовыми тюльпанами.

Юрий называл эти сорта, названия были похожи на названия духов или дорогих французских вин, но Пастухов ни одного из них не запомнил. Его интересовало совсем другое.

– Пройдитесь по комнате, – попросил он, когда кассета закончилась. – Просто пройдитесь. Взад и вперед.

Несколько удивленный Юрий выполнил просьбу.

– А теперь у меня к вам еще одна просьба, – продолжал Пастухов. – Сейчас мы выйдем и вы запрете входную дверь так, как обычно запирал ее Николай Иванович, уходя из дома. И как он запирал ее в тот вечер. Наденьте тот же плащ, возьмите в руки тот же «дипломат».

От волнения Юрий не сразу попал ключом в замочную скважину.

– И что теперь? – спросил он.

– Спускайтесь с крыльца, – скомандовал Пастухов, хотя это было явно лишним: пуля‑убийца настигла Николая Ивановича именно в тот момент, когда он запирал дверь.

– Все. Достаточно. Спасибо. Они вернулись в дом.

– Вы из ФСБ? – спросил Юрий.

– Нет. Но расследование этого убийства входит в мои служебные обязанности, – ответил Пастухов, почти не соврав. – Вы не замечали последнее время странностей в поведении отца?

– За последние полгода или даже чуть больше в его поведении не было ничего, кроме странностей. Он был историком. И по образованию, и по профессии, и по складу характера, и по образу жизни. У него были свои радости, свои огорчения, но они не выходили за рамки его кабинета или библиотеки, в которой он работал. С миром его связывали только внучка и тюльпаны. Особенно после смерти жены. Мама умерла восемь лет назад от сердечного приступа.