– Старый рогоедский рецепт.

– Бери что есть, кидай в котел, – сказал Каладин и улыбнулся, когда Шут протянул ему миску с дымящимся рагу. – Но это не настоящее. Ты сам мне только что сказал.

– Нет ничего настоящего. По крайней мере, с точки зрения некоторых философов. Так что наслаждайся тем, что можешь съесть, и не ворчи.

Каладин так и сделал, отведав самый восхитительный кусок тушеного мяса, который когда-либо пробовал. И все же было трудно не смотреть сквозь светящийся барьер на бурю снаружи.

– Как долго я могу оставаться с тобой? – спросил Каладин.

– Боюсь, недолго, – сказал Шут, накладывая себе миску тушеного мяса. – Минут двадцать или около того.

– Я должен вернуться туда?

Шут кивнул:

– Будет еще хуже, Каладин. Прости.

– Хуже, чем это?

– К сожалению.

– Мне не хватает силы, Шут, – прошептал Каладин. – Все было ложью. Я никогда не был по-настоящему сильным.

Шут откусил кусок тушеного мяса и кивнул.

– Ты… согласен? – спросил Каладин.

– Ты лучше меня знаешь, каковы твои пределы. Быть слишком слабым – не такая уж страшная вещь. Заставляет нас нуждаться друг в друге. Я не стану жаловаться, если кто-то признает свои недостатки, хотя, если слишком многие разделят твою мудрость, юный мостовик, я останусь без работы.

– А если все это для меня слишком? Если я не смогу продолжать сражаться? Если я просто… все брошу? Сдамся?

– Ты близок к этому?

– Да, – прошептал Каладин.

– Тогда лучше ешь свое рагу, – сказал Шут, указывая ложкой. – Лечь и помереть голодным – не лучший вариант.

Каладин ждал большего, какого-то озарения или ободрения. Шут просто ел, и Каладин попытался сделать то же самое. Хотя рагу было идеальным, он не мог наслаждаться им. Не мог, зная, что его ждет буря. Что он не свободен от этого, что все будет только хуже.

– Шут! – наконец сказал Каладин. – А ты не мог бы… рассказать мне какую-нибудь историю?

Шут на миг оцепенел. Не сводя глаз с Каладина, опустил руку, оставив ложку во рту, потом уронил нижнюю челюсть, якобы в изумлении – и ложка упала в его подставленную ладонь.

– Что? – спросил Каладин. – Почему ты так удивлен?

– Ну, – сказал Шут, приходя в себя. – Дело просто в том, что… Я все ждал, что кто-нибудь об этом попросит. Но никто еще не просил.

Он усмехнулся, затем наклонился вперед и понизил голос до шепота:

– Есть один постоялый двор, который нельзя найти намеренно. На него надо наткнуться посреди туманной улицы, поздно ночью, когда бродишь, заблудившись, в чужом городе. На двери висит колесо, но нет вывески с названием. Если найти это место и зайти внутрь, увидишь за стойкой молодого человека. У него нет имени. Он его не скажет, даже если захочет, – у него отняли имя. Но он узнает тебя, как узнает каждого, кто входит в эту гостиницу. Он выслушает все, что ты ему поведаешь, и тебе захочется с ним поговорить. И если попросишь его рассказать историю, он расскажет. Мне рассказал. Сейчас я перескажу ее тебе.

– Ну ладно… – начал Каладин.

– Цыц. В этой части тебе выступать не полагается, – предупредил Шут.

Он сел поудобнее, затем резко повернул руку в сторону ладонью вверх. Рядом с ним из туманного облачка возник криптик. Спрен был одет в жесткую мантию, какие Каладин уже видел в Шейдсмаре, его голова представляла собой кружевной и замысловатый узор, который показался более изысканным и грациозным, чем у спутника Шаллан.