Каладин сложил руки на груди и сел. Шут опять заигрался. Неужели ему так трудно выражаться ясно? Неужели он никогда не говорит того, что думает на самом деле?

– Любой смысл, – прибавил Шут, смягчаясь, – ты должен определить сам. Каладин, я просто рассказываю истории. Ты уже доел?

Каладин обнаружил, что это так, – он прикончил свою порцию, пока слушал.

– Боюсь, я не смогу долго поддерживать этот пузырь, – сказал Шут. – Он заметит, если я так поступлю, и уничтожит меня. Я нарушил наше соглашение и открылся его прямому воздействию. Я бы предпочел не быть убитым – у меня на сегодня есть список из семи человек, которых надо оскорбить.

Каладин кивнул и снова встал. Он понял, что каким-то образом эта история воспламенила его. Не столько сама история, сколько раздражение, которое у него вызывал Шут, прибавило ему сил.

Немного света, немного тепла, немного огня – и можно снова выйти на ветер. Впрочем, он знал, что тьма вернется. Она всегда возвращалась.

– Ты можешь рассказать мне настоящий финал? – спросил Каладин тихим голосом. – Прежде чем я снова отправлюсь туда?

Шут встал и шагнул вперед, затем положил руку на спину Каладина и наклонился ближе.

– В ту ночь, – сказал он, – маленький пес с набитым животом уютно устроился в теплой постели у огня, обнимаемый детьми фермера. И лежа там, пес подумал: «Сомневаюсь, что дракону бывает так хорошо».

Он улыбнулся и встретился взглядом с Каладином.

– Для меня все будет иначе, – сказал Каладин. – Ты же говорил, что будет еще хуже.

– Будет, – подтвердил Шут, – но потом станет лучше. Потом опять будет хуже. И снова лучше. Это жизнь, и я не буду лгать, говоря, что каждый день будет солнечным. Но солнце снова взойдет, а это совсем другое дело. Это и есть истина. Я обещаю тебе, Каладин: ты снова согреешься.

Каладин благодарно кивнул и повернулся к ненавистным ветрам. Он почувствовал толчок в спину, когда Шут послал его вперед, – затем свет исчез вместе со всем, что в нем было.

81. В ловушке

Семь лет назад

Запрокинув голову, Эшонай ощущала, как вода стекает с ее панцирного шлема. Возвращение в боеформу после столь долгого пребывания в трудоформе было похоже на знакомую поляну, скрытую среди деревьев, всегда ждущую редких визитов. Эшонай действительно нравилась эта форма, и все мысли о присущих ей ограничениях слушательница гнала прочь.

Тьюд и Рлайн выбрались из расщелин в камне, где тоже вернулись в боеформу. Многие друзья Эшонай даже не собирались ее на что-то менять. Боеформа была удобна по многим причинам, хотя сама Эшонай все-таки предпочитала трудоформу. Было что-то тревожное в агрессии, которую будила в ней боеформа. Она боялась, что сама начнет искать повод для ссоры.

Тьюд потянулся, напевая в ритме радости:

– Приятно. В этой форме я чувствую себя живым.

– Слишком живым, – сказал Рлайн. – Ритмы звучат для тебя громче?

– Я такого не заметил.

Эшонай покачала головой. Она не слышала ритмов по-другому. На самом деле она задавалась вопросом, услышит ли, приняв эту форму снова, чистый тон Рошара, как в первый раз. Этого не произошло.

– Идем? – она указала на раскинувшиеся перед ними плато.

Рлайн направился к одному из мостов, но Тьюд громко запел в ритме забавы и, бросившись к ближайшему ущелью, взмыл над ним в невероятно высоком прыжке.

Эшонай побежала следом, намереваясь сделать то же самое.