Келек восседал на подобии трона, перед которым имелся стол; и то и другое было встроено в трибуны. Вестник выглядел внушительно, и Адолин невольно вспомнил, что этому человеку, несмотря на все странности в поведении, тысячи лет. Возможно, он поймет.

– Ну ладно, ладно, – объявил Келек. – Человек, поднимись на подиум и стой там, пока этот спектакль не закончится и мы не сможем тебя казнить.

– Пресвятой владыка, – вмешался спрен, сидевший рядом. – Мы не казним людей.

– А что же с ним делать? – удивился Келек. – У вас нет тюрем, и я сомневаюсь, что он будет страдать, если вы его просто выгоните. Провалиться мне на месте, если половина присутствующих не сочла бы бегство отсюда наградой!

– Мы строим настоящую камеру, – сказал спрен, устремив взгляд на Адолина. – Чтобы он прожил долгие годы и его можно было выставлять на всеобщее обозрение.

«Замечательно», – подумал Адолин, выходя на возвышение посреди арены.

Впрочем, вероятность неудачи изначально влекла за собой последствия, превосходящие ценность его жизни. Сияющие были необходимы для продолжения войны, а Сияющим требовались спрены. Если Адолин проиграет, тысячи солдат погибнут, не имея надлежащей поддержки.

Он обязан стоять здесь с высоко поднятой головой, излучая уверенность, и в конечном итоге победить. А как – это уже другой вопрос.

Адолин окинул взглядом толпу. По прогнозам Купаж, сегодня будет худший из трех дней. Обличители выступят против него. А вот завтра он сможет нанести ответный удар.

– Ну хорошо, – сказал Келек. – Секейр, я полагаю, ты должен изложить процедуру разбирательства?

Бородатый старейшина встал:

– Вы правы, достопочтенный.

– Давай быстрее, – приказал Келек.

Адолин позволил себе слегка насладиться тем, как оскорбленно Секейр воспринял это предписание. Спрен чести, вероятно, собирался произнести речь.

– Как пожелаете, достопочтенный, – проговорил Секейр. – Сегодня мы начинаем суд, как того требует этот человек, Адолин Холин. Наша цель – определить, может ли он нести грехи Отступничества, события, в ходе которого люди убили своих спренов. Поскольку оно имело место, чего никто не оспаривает, мы должны просто доказать, что поступили мудро, когда после него решили держаться подальше от всего человечества.

– Все понятно, – сказал Келек. – Человек, тебя это устраивает?

– Не совсем так, достопочтенный, – сказал Адолин и начал вступительное слово, которое Купаж помогла ему подготовить. – Я не предлагал судить меня за грехи моих предков. Я согласился, чтобы судили меня лично. Я сказал спренам чести, что не несу ответственности за прошлые поступки человечества, и потому утверждаю, что они ведут себя бесчестно, игнорируя мольбы моего народа о помощи.

Келек потер лоб.

– Значит, мы спорим даже по поводу определений? Это не сулит ничего хорошего.

– Спорить не о чем, – возразил Секейр. – Достопочтенный, он говорит, что не желает нести ответственность за грехи своих предков, и мы должны вместо этого доказать, почему нельзя доверять конкретно ему. Но Отступничество – это и есть обоснование того, почему мы не можем доверять всем людям без исключения! Мы выдвинули условия, когда он вошел: на суде великий князь Адолин Холин будет представлять всех своих соплеменников до единого. Он об этом умалчивает, но раз ступил в нашу крепость, значит согласился с таким раскладом.

Келек хмыкнул:

– Логично.