Она повернулась, чтобы пойти туда, где ее ученые изучали песни, записанные с помощью придуманного ею алфавита. К несчастью, вскоре она заметила высокую фигуру в доспехах, направляющуюся в ее сторону. Венли тут же свернула на боковую дорогу, но Эшонай окликнула ее. Венли настроилась на ритм раздражения. Эшонай последует за ней, если она поспешит, поэтому она замедлила шаг и обернулась.

Сестра Венли выглядела так странно в доспехах. Они… Ну, они ей шли. Они сверхъестественным образом подстраивались под ее форму, освобождая место для панциря, облекая фигуру, но дело было не только в этом. Венли казалось, что некоторые из боеформ притворяются – их лица не соответствовали облику. Только не Эшонай. Эшонай выглядела воительницей, с широкой шеей, мощной челюстью и огромными ручищами.

Венли пожалела, что уговорила Эшонай навестить бывшего осколочника. Она не ожидала, что спустя годы будет чувствовать себя карлицей рядом с сестрой. Хотя многое в жизни Венли теперь вызывало зависть – у нее было положение, друзья и ответственность, – в глубине души ей хотелось, чтобы все это пришло к ней без одновременного возвышения сестры.

– Что? – раздраженно спросила Венли. – У меня сегодня много работы, Эшонай, и я…

– Мама, – сказала Эшонай.

Венли немедленно настроилась на ритм ужасов.

– Что с ней? Что случилось?

Эшонай настроилась на ритм решимости и тихо повела Венли к дому их матери на окраине города. Небольшое строение, уединенное, с большим участком для садоводческих работ.

Их матери не было в саду, где она обычно возилась со своим сланцекорником. Она лежала на жесткой койке, голова ее была забинтована. Одна из ученых Венли – Микаим, их лекарь, – отошла от койки.

– Неплохо, – сказала она. – Раны на голове выглядят жутко, но это всего лишь царапины. Больше всего меня беспокоит то, как она перепугалась. Я дала ей кое-что, чтобы она заснула.

Венли запела в ритме одобрения, и Микаим ушла. Эшонай стояла напротив Венли над койкой, держа шлем под мышкой, и какое-то время они вдвоем пели в ритме потерь. Редкий момент, когда они слышали один и тот же ритм.

– Знаешь, что случилось? – наконец спросила Венли.

– Ее нашли бродящей на внешних плато. Она была испугана, как маленький ребенок. Поначалу не откликнулась на свое имя, хотя к тому времени, как добралась домой, достаточно пришла в себя, чтобы начать отвечать на вопросы о своем детстве. Она не вспомнила, как поранилась.

Венли глубоко вздохнула и прислушалась к навязчивому ритму потерь, исступленному и отрывистому.

– Возможно, нам придется запереть ее, – сказала Эшонай.

– Нет! – воскликнула Венли. – Никогда. Мы не можем так поступить с ней, Эшонай. Тюремное заключение в довершение ее болезни?

Эшонай настроилась на ритм примирения и села на пол, ее осколочный доспех сопроводил это движение тихим скрежетом.

– Ты, конечно, права. Ей нужно позволить видеть небо, смотреть на горизонт. Может быть, мы найдем ей слугу. Кого-то, кто будет присматривать за ней.

– Ее нужно устроить со всеми удобствами, – сказала Венли, неподвижно стоя возле койки.

Ей в самом деле следовало отправляться к своим ученым.

Эшонай прислонилась к стене – осторожно, поскольку была в тяжелом доспехе. Закрыла глаза и запела в ритме мира. Наигранно и чересчур громко. Она пыталась заглушить другие ритмы.

«Она больше похожа на себя, когда сидит вот так», – рассеянно подумала Венли, вспоминая, какой была Эшонай в детстве.