— Чёрт, почему ты молчишь? Что тебя так расстроило?

— Заткнись, — ответила она, и снова поцеловала меня. Руки её тоже без дела не оставались. Я сопротивлялся несколько минут, но, как говорится, «Когда женщина хочет, мужчина лишь может ей подыгрывать». Я пытаюсь жить согласно этому девизу.

Она занималась со мной любовью с отчаянной свирепостью, которая почти пугала меня, но я — не из пугливых. Именно это я и говорю себе каждый день. Быстро насытиться она тоже не пожелала, и через час она меня измотала вконец. Я надеялся, что она тоже устала. В противном случае мне грозили неприятности.

— Ты как, готова уже поговорить? — спросил я.

Она снова расплакалась. Да, я оказываю на женщин такой эффект. Это особенно тревожило меня, учитывая то, что, по-моему, я чертовски хорошо постарался осуществить все её мечты. Наконец она немного утихомирилась, и выдавила из себя несколько слов:

— Нам нужно уезжать, Морт. Мы не можем здесь оставаться.

— Что? Меня отправят в изгнание, в ссылку, или хуже, если мы сбежим от короля!

— Не важно — ты не можешь быть Графом ди'Камероном. Ты просто не можешь, тебе нужно бежать. Что угодно лучше, чем… чем… — она снова зарыдала.

— Я не могу оставить своих людей, и не оставлю их. Я им нужен, мы им нужны. У меня есть ответственность, Пенни. С чего это всё? — спросил я. Что на самом деле меня беспокоило, так это то, что я знал — Пенни не вела себя иррационально. С чего бы это ни началось, у неё, вероятно, была хорошая причина.

— У меня было очередное видение, — сказала она, и замолкла.

Я подождал целую минуту, прежде чем решил, что она не просто медлит рассказывать.

— Видение чего?

— Нам нужно уходить, Морт — если продолжим следовать этим путём, то для нас нет будущего, — сказала она, глядя на меня умоляющим взором. Я никогда не видел её такой отчаявшейся.

— Что ты видела? — спросил я. Она не ответила, поэтому я повторил вопрос. У неё на лице было то самое упрямое выражение. — Я ничего не буду делать, если, ты мне не расскажешь, — объявил я.

Это её проняло. Она ещё целую минуту спорила, но наконец сдалась, и закричала на меня:

— Я видела твою смерть! Доволен?! Теперь ты меня послушаешь?

Я был ошеломлён, но сохранял спокойствие.

— Когда? — спросил я.

— Менее чем через год — я думаю, где-то весной. Поэтому нам надо уезжать, мы не можем возвращаться в Уошбрук, — настаивала она.

— Значит, это случится дома? Как? — задал я вопрос, который пугал меня до одури, и я не был уверен, что хотел знать ответ.

— Я не скажу тебе, это слишком трудно. Была война, ты погиб в битве. Я не могла ничего сделать, чтобы это остановить, — сказала она, перестав плакать, и уставилась на меня твёрдым взглядом.

— В битве может многое случиться — ты не можешь быть уверенной, что всё обернётся именно таким образом. С кем мы сражались? — осведомился я. Насколько я знал, у Лосайона не было врагов, внутренних или внешних, помимо каких-то сумасшедших служителей культов.

— Я не знаю — кто, но я знаю, что это случится. Морт… я знаю! Этого не избежать, я это чувствовала, — сказала она.

— Будущее не предопределено.

— Всё, что я когда-либо видела — сбылось, — ответила она.

— А что насчёт священника, травившего людей? — парировал я. Я знал, что это она точно изменила.

— Когда я это видела, я знала, что смогу предотвратить это — и предотвратила.