Я стоял в порту, дышал через смоченную в воде повязку, оценивая последствия наших ночных диверсий. Здесь уже можно было находится без маски, но недолго. Учитывая то, что за утро успел надышаться угарным газом, старался дальше беречься.

Если ещё пару часов назад у меня было острое желание, чтобы все турецкие корабли были сожжены дотла, то теперь, когда уже всё решено и город наш, хотелось бы увидеть, что какой-то из кораблей можно было бы в ближайшее время восстановить и поставить в строй.

И такой корабль был, наверное… Об этом можно судить только корабелам или же опытным морским офицерам. По мне, так из трех погорелых кораблей один собрать можно было бы. Наверняка, знающие люди посмеются с моих слов. Но точно еще что-то с турецких фрегатов, да и с боевых галер, взять можно.

Один фрегат всё-таки расцепился во время ночного боя, и то ли волнами его отнесло чуть в сторону, то ли каким-то провидением, но сейчас корабль, частично пострадавший от пожара, дрейфовал в стороне. На нём уже были бойцы моего батальона — первые прорвавшиеся во время штурма города к порту. Так что я думал, что, если частично заменить мачты, сменить обгоревшие участки корпуса, то фрегат можно было бы использовать… Ну, если ещё найти парусину.

Как бы сейчас не помешало прибытие Донской флотилии! Но у меня всё больше складывалось ощущение, что высшее командование, тот же самый Миних, не верили в успех военной кампании этого года. Будто было принято решение произвести разведку боем, а уже после, с учётом проб и ошибок, на следующий год организовать полноценное наступление на Крымское ханство.

Потому как без хоть какого флота, невозможно полноценно действовать в Крыму. И я точно знал, что ряд морских офицеров были отправлены на Дон. Планировалось использовать флот. На Азов атака должна была быть… Все как-то так… Недоработано. Но свои задачи я решаю, может даже более успешно, чем это ожидалось командованием.

— Отчего пригорюнились, Александр Лукич? — голосом, из интонации которого сочилась радость или даже счастье, спросил меня генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли.

— Вопрос не праздный, господин генерал-майор: что дальше делать? — с досадой и тоном, противоречащим всеобщей радости и веселью, ответил я. — Где флот?

— Так выдвинулся уже фельдмаршал Миних. И силища с ним может и поболе нашей будет! — воодушевлённо говорил генерал-майор, явно не понимая моего настроения. — Вот разобьет он хана Каплан Герая, все проще станет.

— Вы не обращайте внимания, это во мне говорит усталость. Но, и сожаление от упущенных возможностей, — сказал я, указывая рукой в сторону от порта. — Если вы не против, пойдёмте, господин генерал-майор, отсюда. Можем надышаться угарным дымом так, что и отравимся. Помереть не помрем, но голова болеть будет.

Мы пошли в сторону северных ворот, а следом за нами двинулись сразу четыре десятка бойцов. Уж не знаю, подражал ли мне Лесли, или сам дошёл до такого решения, но теперь генерал-майор имел в своём распоряжении личную охрану.

Оно и правильно. Город, конечно, захвачен. Но никто не может быть застрахован от того, чтобы какой-то фанатик не выскочил из-за угла и не разрядил свой пистолет. А если вокруг будет охрана, то фанатика либо изловят, либо телохранитель примет пулю на себя. Но на то и есть работа телохранителя.

— То, что вы сделали, Александр Лукич, достойно всяческих наград, похвалы и даже нового чина, — когда мы уже немного отошли от порта, сказал Лесли.

— Вы, верно, преувеличиваете, господин генерал-майор, — скромно ответил я, хотя прекрасно понимал, что сделанное моим отрядом без всяких «возможно» справедливо считать героическим поступком.

Пусть корабли мы просто пожгли… хотя — что значит «пусть»? Мы выбили у Османской империи сразу три фрегата и шесть боевых галер.