Прошел год, но ему казалось, все случилось нынешним утром. Ник выглядел так элегантно в модном костюме, шелковой рубашке, шейном платке с жемчужной булавкой. Даже щегольской тросточкой обзавелся! Броуди едва не задохнулся от радости, как только его увидел. Напрочь позабыв о своей потрепанной моряцкой робе, он бросился к брату и протянул руку для приветствия.

Сначала Ник побелел, потом побагровел. Он попытался улыбнуться, но в тот же миг его лицо замкнулось. «Извините, сэр, вы обознались», – произнес он бесстрастным голосом, которого Броуди так и не смог забыть.

А потом он ушел. Человек, который был с ним, дважды оглянулся с любопытством, пока они не скрылись за углом.

Броуди с усилием разжал стиснутый кулак и сделал глубокий вдох. Известие о смерти Ника причинило ему страшную боль: это было еще хуже, чем ожидание собственной казни в тюремной камере. Казалось, убили его самого – зарезали насмерть глухой ночью прямо на глазах у женщины, с которой он только что обвенчался, с которой только что занимался любовью.

Броуди сел на койке, стараясь сдержать обуревавшие его чувства, и крепко зажмурился, потирая рукой лоб.

– Ник объяснил вам, кто я такой?

Немного помедлив, О'Данн кивнул: – Да.

Ему стало чуточку легче. Значит, Ник признался хотя бы одному человеку в том, что у него есть брат. До этой самой минуты Броуди даже не подозревал, насколько для него это важно.

– Вы с ним были близкими друзьями?

И опять О'Данну потребовалось время, чтобы обдумать ответ. – Да.

– Что же он рассказал обо мне?

– Он сказал, что вы мошенническим путем присвоили все сбережения вашего отца и сбежали из дому, когда вам было четырнадцать лет.

Воздух со свистом вырвался из легких у Броуди, как будто кто-то со всего размаху ударил его поддых.

– Сукин…

Он с силой потер лицо обеими руками и рассмеялся горьким коротким смешком. Потом лег, отвернулся и замолчал, слепо уставившись в стену.

Должно быть, прошло много времени; в конце концов до него донеслось тихое, размеренное дыхание О'Данна. Повернувшись на другой бок, Броуди убедился, что адвокат уснул.

Двигаясь совершенно бесшумно, он встал с койки. Господи, как хорошо иметь возможность распрямиться, потянуться всласть! Корабль качнулся, но Броуди устоял на ногах: многолетний опыт моряка помогал ему с легкостью приспособиться к качке. За воем ветра и шумом волн стук его сапог был совсем не слышен. Он открыл дверь и вышел из каюты.

Ниже уровня палубы, рядом с камбузом, как он сразу заметил, располагались четыре каюты. У Броуди ничего особенного не было на уме, он хотел только пройтись, немного размять затекшие от долгой неподвижности ноги. За два дня, проведенных вне стен тюрьмы, он ел и спал вдоволь, но по-прежнему ощущал глубокую усталость, как будто все еще не оправился после тяжелой болезни.

Он был уже на полпути к трапу и думал лишь о том, чтобы несколько раз пройтись взад-вперед между ним и своей каютой, когда услыхал на ступенях топот чьих-то ног. Черт бы их подрал! Дверь каюты, рядом с которой он находился в эту минуту, была закрыта. Но вот заперта ли она? Нет. Броуди толкнул дверь, вошел и закрыл ее за собой.

Да так и застыл на месте, прислонившись спиной к двери. При свете тусклого масляного фонаря он увидел девушку, лежавшую на койке. Долгое время Броуди просто смотрел на нее молча, не веря своим глазам. Так странно было видеть ее здесь! Он мог бы по пальцам одной руки пересчитать те случаи, когда ему приходилось плыть на одном корабле с женщинами. Лишь много позже до него дошло, что эта девушка и есть жена Ника. Вернее, вдова Ника.

Броуди подошел поближе, придерживая руками цепь, чтобы та не звякнула. Жена Ника оказалась худенькой и миниатюрной и напоминала подростка.