Мгновение спустя Ахилл почувствовал спокойствие внутри себя, ощущение того, что он не одинок.

– Ты читала Бейлина, – произнес он, ослабляя руку, державшую Элеонору.

– Видите, месье? – мягко сказала Элеонора. – Слова не обратились в прах.

Ахилл приблизил свои губы к ее губам.

– Но сердце – да, – сказал он, и Элеонора почувствовала его дыхание на своих губах.

– Я ни в чем не ошибаюсь. – Глаза Элеоноры были полуприкрыты.

– Ну, а я говорю, что ошибаешься. – Ахилл отодвинулся. – И именно поэтому, мадам, мы в карете, без посыльных и факелов, едем ночью только с сумасшедшим кучером и нетерпением.

Элеонора отодвинулась в угол и резко бросила:

– Иди к черту, Ахилл.

– Это то, что ты думаешь?

Настал ее черед сжать кулаки.

– Нет! Что бы ты обо мне ни думал, не это у меня в голове. Оставь меня. Дай мне возможность нанять карету в ближайшей деревне. Я уеду прочь. Ты никогда меня больше не увидишь. Я поеду на север, потом на восток, в Регенсбург, буду в Пассау, в…

– Элеонора. – В карете было почти темно, но он знал ее лицо, знал, какие чувства мелькают в ее глазах и на так легко читаемом выражении лица. Осознание', что он никогда впредь не увидит этих чувств, пригвоздило его к сиденью.

– Элеонора, мы едем в горы к святым сестрам монастыря Святой Валерии, потом снова спустимся вниз. Затем направимся на север. В замок Д'Ажене. Не в Регенсбург. Не в Пассау. Не в Вену.

Глава 17

Чем выше они поднимались, тем гуще их охватывал плотный и клубящийся туман. Оранжевый свет фонарей форейторов освещал тяжелый белый туман, словно преисподнюю. Колеса кареты громыхали по камням на дороге, а звук разносился так, как будто они ехали в закрытой комнате.

Элеонора вцепилась в кожаный ремень. «Правду, Элеонора, – сказал Ахилл ей в гроте. – Правда имеет значение. В мире притворства и положения в обществе…» Что он будет делать, когда осознает, что человек, который мог убить ребенка безо всякого сострадания, действительно был его отцом?

– Не принимай близко к сердцу, – сказала она притихшему Ахиллу. – Ничего не говори своей матери об этом портрете. Подари ей что-нибудь. Пожертвование из милосердия, как это делают сестры. Тысячу луидоров. Две тысячи. Я заплачу. Потом мы попрощаемся и спустимся вниз. – Элеонора, настаивая, наклонилась вперед, ближе к нему, касаясь его, чтобы убедить.

– Благотворительность святых сестер из монастыря Святой Валерии действительно заключается в принятии под свое крыло дочерей из благородных семейств, – ответил Ахилл, в его голосе звучали ирония и горечь. – Дочери Франции могут оказаться очень дорогими. Они могут «отдыхать» в монастыре до девяноста лет, заплатив не больше пяти-шести тысяч луидоров. А приданое для той же дочери может обойтись раз в десять больше.

Элеонора откинулась на спинку сиденья и согласно сказала:

– Как у дочерей мадам де ла Шейляр. – Она почувствовала на себе изучающий взгляд Ахилла.

– Вы, кажется, обеспокоены этим, – заметил он. – Разве в Венгрии не так?

– В Венгрии не так много неудобных людей, которых прячут, как зимнюю одежду, – произнесла она голосом с изрядной долей уверенности в своей правоте. – Поэтому так много людей погибло в войнах. Мой дед рассказывал мне, что однажды он ехал в течение трех дней по большой венгерской равнине, не встретив ни единой живой души. Турки… – Она замолчала, слова повисли в воздухе между ними.