– Этот человек поставил лошадь в стойло. Он собирается устроить себе постель под орешником возле крыльца, – сообщила Триш, проскользнувшая обратно в комнату.

– Очень темно, – заметила Эдди, всматриваясь в окно. – Клянусь жизнью, не понимаю, как ты что-то разглядела.

– Это все моя негритянская кровь, – сухо ответила Триш. – Для чего-нибудь да сгодится!

– Триш, ради Бога!

– Бог ничего с этим не поделает, – ответила Триш с нервным смешком.

– Полагаю, мы можем с таким же успехом лечь, вместо того чтобы сидеть здесь в темноте.

– Я не сомкну глаз с этим «прохожим» перед домом.

– Если бы он хотел войти, то попытался бы.

– Он может сделать это чуть позже.

– Чтобы сломать дверь, нужен таран. Если он попробует через окно, мы обязательно услышим звон разбитого стекла.

Все еще ворча, Триш ушла в комнату, где она спала с Джейн Энн. Колин в длинной ночной рубашке последовал за ней и улегся на низкую кровать на колесиках. Эдди задержалась в дверях.

– Он не собирается войти, – сказал Колин. – Но если попробует, я услышу и выйду с ружьем.

– Мой дорогой мальчуган. У тебя слух, как у лисы, а у Триш зрение как у совы. Ты считаешь, что этот незнакомец знает, кто ему противостоит?

Не снимая одежды, Эдди легла в кровать рядом с сыном. День оказался насыщен событиями – и это был конец одной важной главы в ее жизни и начало другой. Последние годы время проходило в ожидании возвращения Керби. И она многое узнала, стала более сильной и уверенной в себе. Ей казалось, что настал момент, когда пора определиться, как жить дальше.

Эдди вспомнила пословицу, ее часто повторял отец: «Вчерашний день вновь не наступит». Но в это время глаза стали закрываться, она начала зевать. «Год прошел, завтра – это окно, которое ждет, чтобы его открыли».

Джон Толлмен отвел лошадь в дощатый загон, три овцы забились в дальний угол и глядели оттуда подозрительно, а пятнистая корова стояла неподвижно и терпеливо жевала свою жвачку. Он отнес седло и свернутое одеяло к высокому ореховому дереву возле крыльца и сбросил поклажу на землю.

Овцы! Единственное, что он в них любил, – это изделия из их шерсти. Глупые вонючки! Если овцу перевернуть на спину, она будет лежать и умирать, поскольку перевернуться и встать на ноги мозгов не хватает.

Джон развернул одеяло, сел на край и стащил мокасины из мягкой кожи и носки. Из седельной сумки вытащил шерстяные носки, купленные в магазине. В детстве отец учил его заботиться о ногах: «Никогда не знаешь, когда они понадобятся, чтобы спасти жизнь». Поэтому он носил хорошие мокасины на толстой подошве и менял носки каждые два-три дня.

«Миссис Гайд связала отличные носки, – подумал Джон, натягивая их. – Мягкие, без рубцов, натирающих ноги».

Джон осознал, насколько эта женщина с фиолетовыми глазами засела у него в голове, когда услышал разговор в трактире, где он ужинал.

– Слышал я, что черная девка ест за одним столом с ними. – Человек говорил об этом, как о нечто из ряда вон выходящем.

– Разве такое возможно?

Реплика заставила Джона с силой вонзить вилку в мясо. Он не выносил невежества и фанатизма.

– Никогда не слышал, чтобы порядочная белая женщина такое позволяла. Знаешь, как говорится – каждому свое.

– Неизвестно, что они поделывают. Может быть, связаны с этой нелегальной дорогой, по которой рабы бегут на север.