Работа, которую я делал, разбита на три этапа. Первый — укрепить старое дерево, заполняя трещины специальным клеем, цвета я старался сохранить первоначальные, пусть и поблекшие от воздействия внешней среды, но мне не хотелось скрывать возраст знаков. Правда, в некоторых местах все-таки пришлось чуть-чуть обновить краску, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Когда этот этап был завершен, мне предстояла другая, требующая серьезных художественных навыков, работа. Дерево, из которого была сделана основа, напоминало светлый дуб. Я приклеивал мои знаки, оставляя по краям поля. Затем брал самые яркие краски, которым всегда отдают предпочтение немцы Пенсильвании, — алый, ярко-синий, изумрудно-зеленый, ослепительно-желтый — и разрисовывал каемку, чередуя буквы и геометрические фигуры. Подобные узоры использовались в старину для оформления семейных документов. Этим искусством занимались бродячие художники в XVIII веке и довели его до очень высокого уровня. И я верил, что в своих работах возрождаю искусство своего народа.

Особенно хорошо выходили у меня большие готические буквы, которые я украшал символами живой природы — тюльпанами, птичками и геометрическим орнаментом. Под каждым из рисунков я на старонемецком выписывал название цветка или животного. Для этого я использовал трафареты, которые вырезал много лет назад.

С начала текущего, 1991 года я завершил работу с двадцатью одним знаком, и, когда я сделаю еще три, что заполучил у Фенштермахеров, окажется, что из моих рук их вышло ровным счетом две дюжины. Я никогда не оставлял их у себя, но постоянно обещал Эмме, что следующий уж точно будет специально для нее. Я дарил их друзьям, несколько продал ростокской почте, четыре самых лучших передал местным музеям, в том числе и Дойлстаунскому замку, где образцы германского искусства были представлены в изобилии. Моей работой заинтересовались еще два музея — не из местных. Но у меня было недостаточно знаков, чтобы снабжать еще и их. Я отказывался продавать мои работы, чтобы не отбирать хлеб у профессиональных художников. Я зарабатывал себе на хлеб писательским трудом. Поэтому если я и получал деньги за мои художества, как в случае с почтой, то весь доход отдавал Дрезденской библиотеке для приобретения книг по истории меннонитов и амишей.

Около пяти часов я покидал мастерскую, поднимался в кабинет и примерно полтора часа работал над рукописью. Заканчивал около семи, чтобы составить Эмме компанию за ужином. Снова слушал новости, потом шел прогуляться с собакой и около десяти был уже в постели.

Мне нравился мой образ жизни, образ жизни человека, который пишет книги и пытается сохранить традиции искусства своего народа. Я часто говорил Эмме:

— Когда в полдень спускаюсь из своего кабинета, я думаю: «Писать книги — это лучшее занятие в мире». Но когда я заканчиваю работу в мастерской, то меня посещают мысли, что именно эта работа приносит мне самое большое удовлетворение.

— Я часто чувствую то же самое, когда какой-нибудь пирог мне особо удается.

— Ну ты и сравнила!

Она немного обиделась:

— Хороший пирог не менее важен, чем твой знак.

И я извинялся:

— Эмма, я не это имел в виду. Я сравнивал два различных занятия: писание и рисование. А ты говорила о другом.

— Пойдем-ка лучше спать.

* * *

Глубоко погруженный в работу над своей рукописью и ежедневно беседуя по телефону с моими «ангелами», я неожиданно получил о себе известие извне. С утренней почтой в руках Эмма ворвалась в мой кабинет:

— Эй, мистер Знаменитость! Здесь о тебе статья с фотографией! — И она положила передо мной журнал, открытый на соответствующей странице.