У Бенно перехватило дыхание. Не в силах слышать ненавистное имя, которое омрачало наши отношения, он закричал:

— Чтоб я никогда больше не слышал про этого проклятого немца! — И рванулся на меня, намереваясь, очевидно, ударить по лицу. Когда его кулак прошелся в нескольких дюймах от моей щеки, я схватила длинный кухонный нож и выставила его так, что он оказался нацеленным ему в горло. Еще одно движение, и он бы напоролся на него. Мы оба это поняли и в ужасе смотрели друг на друга. Каждый опустил свое оружие: Бенно — кулак, а я — нож, и, когда в неосвещенной квартире сгустилась темнота, мы сбивчивым шепотом говорили о нашей жизни и о том, какие сильные чувства мы испытывали друг к другу. Ближе к полуночи он спросил:

— Ты стала бы чувствовать себя увереннее, дорогая, если бы мы поженились? — И, прежде чем я успела ответить, продолжил: — Я смогу обеспечить тебя. У меня более чем достаточно вкладов. Ты смогла бы не работать.

— Я не хочу бросать работу, — возразила я не задумываясь. — Мне нравится видеть, как рождаются книги.

— И мне тоже. Но у меня, похоже, ничего не рождается.

— Я буду делать творческую работу за двоих.

— Так ты не настаиваешь на женитьбе?

— В тридцать один год — нет. В тридцать семь, когда я, возможно, почувствую, что почва уходит у меня из-под ног, — может быть. А в сорок, когда жизнь уже будет позади, — да! — крикнула я и страстно стала целовать его, а потом продолжила: — Но учти, Бенно! Если бы ты ударил меня, я бы убила тебя. В моей семье честь — это все. Моему отцу никогда не удалось бы выбраться из нацистской Германии, не будь он готов отдать жизнь, защищая то, что он считал человеческим достоинством.

Он никак не отозвался на мои слова, и я произнесла почти что холодно:

— Постарайся привести свою жизнь в порядок. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

В моем беспрецедентном предупреждении отразились страх и смятение, которые я испытала из-за того, что Бенно хотел меня ударить кулаком. Мне никогда не приходилось испытывать ничего подобного, и я не знала, как к этому относиться. Но я хорошо помнила, как дядя Юдах говорил когда-то о мужьях, которые били своих жен: — «Ни один еврейский мужчина никогда не ударит женщину. Это немыслимо. Такое могут позволить себе только ирландцы, когда их разум затуманен алкоголем». Выходит, он ошибался. Бенно Раттнер был на волосок от того, чтобы ударить Ширли Мармелштейн, — и эта мысль приводила меня в ужас.

Почему я не рассталась с ним в ту ночь, тем более что мы не были женаты? Я не могу объяснить это ничем иным, кроме как тем, что я любила его, и, когда он улыбался мне своей неповторимой улыбкой, я просто таяла.

К тому же мое предупреждение сработало, ибо, когда он понял, что я могу однажды просто взять и уйти, он больше не распускал руки. Но его агрессивность стала искать себе другие выходы. Через несколько дней он оказался в новой переделке, и опять-таки инициатором неприятностей был он сам. Джепсон, болезненно переживавший все, связанное с Вьетнамом, написал письмо в «Нью-Йорк таймс», где сетовал на недостаток внимания к проблемам ветеранов войны. Бенно нашел его заявление столь возмутительным, что взорвался разгромным опровержением, в котором называл Джепсона и большинство ветеранов хлюпиками и обвинял их в том, что, пытаясь разоблачить военное ведомство, они чуть ли не докатились до предательства.

«Во все времена настоящие мужчины шли на войну, — писал он. — Большинство из них, наверное, хотели бы остаться дома, но они шли. Чтобы защитить то, что они ценили превыше всего. Они шли навстречу судьбе с улыбкой. Если им удавалось вернуться, они считали войну величайшим событием своей жизни и знали, что были достойны его.