Когда Роза наконец открыла, он, прихрамывая, ступил одной ногой внутрь и прислонился к косяку, перенеся всю тяжесть тела на здоровую ногу. Кухня освещалась только треугольничком света, шедшего от лампы, что горела в гостиной. Почему у нее в доме всегда так темно? Прическа у Розы растрепалась, волосы выбились из под гребня; оливкового цвета от въевшейся угольной пыли кожа; одета она была в те же, что и накануне, залатанные муслиновые юбку и кофточку со слишком короткими для нее рукавами. Ее подруги Фло не было видно.

– Я же вам велела не приходить сюда, – недовольно встретила его Роза.

– Я и не собирался, но вокруг идут разговоры, будто я победил в драке Билла Джейксона. По мне, лучше бы уж говорили, что Билл победил меня или что вообще не было никакой драки.

– Мне это все безразлично.

– Кто то распространяет такие слухи.

– Только не я. Я сегодня вообще не вспоминала ни о вас, ни о Билле.

Продолжая стоять в двери, не проходя в дом, но и не отступая назад, Блэар огляделся, как бы ожидая обнаружить расположившегося в кухне на стуле Билла. Дом казался таким же пустым, как и всегда, – еще одна загадка, если принять во внимание невероятную скученность, в которой обитали жители других домов Скольза.

– Скажите Биллу, что я ему не соперник. У меня нет к вам никакого интереса.

– Ах, как приятно слышать! Вы прямо поэт – не больший, чем джентльмен.

– Я просто хочу уехать из Уигана как можно быстрее. И не хочу ни во что ввязываться.

– Во что ввязываться?

– Ни во что. Я уже говорил Биллу, что я трус.

– Значит, он вас не понял.

– Скажите ему… – начал Блэар, но тут дождь забарабанил по черепичной крыше с такой силой, что заглушил его слова, и Блэар автоматически, не думая, что делает, оторвался от входной двери и шагнул внутрь. Рука его как то сама собой оказалась у Розы на талии. И сама собой притянула ее. Роза могла бы ударить его, просто стукнуть гребнем по руке. Вместо этого она подняла лицо ему навстречу, и он ощутил на губах привкус угля.

– Сними шляпу, – проговорила она.

Кивком головы Блэар скинул ее на пол. Роза повернула ему голову вбок, чтобы посмотреть на шов, потом вернула ее назад и изучающе уставилась в глаза. Блэар сам не мог понять, каким образом вышло так, что Роза вдруг оказалась у него в объятиях. Меж ними проскочила какая то искра, на которую он среагировал, даже не успев ничего понять.

– Больно, наверное? – спросила Роза.

– Да.

Руке его передавалась пульсация ее сердца, бившегося так же сильно, как и его собственное. Из за дождя он не слышал стука стоявших возле камина часов, но видел качание маятника. Если бы у него была возможность вернуть время хотя бы на минуту назад и разжать объятия, он, несомненно, так бы и сделал. Но такой возможности у него не было. А кроме того, в момент, когда от Розы можно было ожидать проявления ее обычного кокетства, которое развязало бы Блэару руки, она вдруг показалась ему не менее пораженной случившимся, чем и он сам. Или же оказалась лучшей артисткой.

Наверху, в ее комнате стояла незажженная лампа, в темной тени угадывался комод, а постель была застелена хлопчатобумажными простынями, изношенными до такой степени, что по толщине они уже напоминали батист. Там, в его объятиях, она оказалась стройнее и бледнее, чем он ожидал. В длинном зеркале Блэару видно было едва прорисовывавшееся в темноте отражение ее спины.

После года вынужденного воздержания малейшее прикосновение отзывалось резким, сказочным возбуждением. «Все таки потребность – форма безумия», – подумал Блэар. Он вошел в Розу с тем отчаянием, с каким утопающий пытается вынырнуть на поверхность. Ей было не больше девятнадцати или двадцати лет, однако она терпеливо ждала его.