Похоже, молчание было у Леверетта формой выражения его согласия. «Молодой еще и набит внутренними противоречиями», – подумал о нем Блэар. Шляпа Леверетта была тщательно вычищена, но пиджак изрядно помят. Шелковый жилет в полоску тоже имел не лучший вид. Судя по взгляду серьезных, глубоко посаженных глаз Леверетт силился понять, почему Блэар сохраняет полную неподвижность.

– Это Уиган, – проговорил Блэар.

– У вас не очень здоровый вид.

– А вы тонкий наблюдатель, Леверетт. Я действительно даже не могу сейчас встать.

– Насколько я понимаю, вы собирались ехать дальше.

– Да, эта мысль приходила мне в голову.

– Епископ Хэнни выплатил вам аванс под выполнение задания. Если вы не собираетесь им заняться, я должен буду попросить вас вернуть эту сумму.

– Я отдохну немного в Ливерпуле, а потом приеду, – ответил Блэар. «Черта с два я приеду, – подумал он про себя, – завтра же сяду на первое выходящее в море судно».

– Тогда вам придется приобрести на станции новый билет, – вмешался проводник.

– Я приобрету его у вас.

– Возможно, в Америке так и принято, – возразил Леверетт. – Но здесь билеты покупают на станции.

Заставив себя встать, Блэар почувствовал, что ноги слушаются его плохо и равновесие он удерживает неуверенно и с трудом. Сделав неестественно большой шаг, он упал из вагона прямо на платформу, поднялся и постарался принять солидный и достойный вид. Последние выходящие из поезда пассажиры – группа продавщиц со шляпными коробками – отпрянули от него, как от прокаженного, когда он, шатаясь из стороны в сторону, со всех ног устремился к зданию станции. Там, внутри, между двумя пустыми скамейками, располагалась топившаяся печь. Возле окошка кассы никого не было, поэтому Блэар облокотился на небольшой подоконник и несколько раз ударил в висевший здесь же колокол. Раздался звонок, и в тот же момент Блэар почувствовал, как задрожал пол; он резко обернулся и увидел отходящий от платформы поезд.

В дверь станции вошел Леверетт, неся под мышкой заплечный мешок Блэара.

– Я слышал, вы давно не были в Уигане, – проговорил он.

У Леверетта было вытянутое лицо, неуклюжая походка лошади, которую держат впроголодь, а рост заставлял его пригибать голову, когда он проходил под торчащими поперек тротуара вывесками и рекламными щитами магазинов. Они с Блэаром поднялись по ступенькам и вышли со станции на улицу, по обе стороны которой тянулись построенные из грязно красного кирпича магазины. Газовые лампы едва освещали ее, однако мостовая была запружена покупателями, а также выставленными из магазинов на улицу прилавками и передвижными витринами с непромокающими плащами, сапогами »веллингтонами», шелковыми шарфами, атласными лентами, стеклянной посудой от Пилкингтона и канистрами с керосином. Лавки предлагали большой выбор нарубленной крупными кусками австралийской говядины, клейкую требуху, выложенные аккуратными горками сельдь и треску, устриц в заполненных льдом корзинах. Над всем этим, подобно экзотическим духам, витал запах чая и кофе. Все товары были покрыты тонким, слегка поблескивающим слоем сажи. Блэару пришла в голову мысль, что если в Аду есть процветающая Главная улица, она должна выглядеть примерно так же.

Возле похожего на лавку заведения, у входа в которое висела рекламная афиша со словами «Лондонский громила», они несколько замедлили шаг.

– Местная газета, – произнес Леверетт таким тоном, будто они проходили мимо публичного дома.

Гостиница «Минорка» располагалась в том же самом здании. Леверетт проводил Блэара наверх, на третий этаж, в люкс, мебель в котором была обита бархатом, а стены – темным деревом.

– Даже и гуттаперчевое дерево есть, – проговорил Блэар.