Снаружи послышались чьи то шаркающие шаги. Блэар глянул в окно: в микроскопическом заднем дворике стоял бойлер для воды, лежал большой плоский камень, на котором стирали, о перекладины своего загона терлась боком свинья. Она подняла морду и с тоской посмотрела на Блэара. Видимо, кто то вот вот должен был прийти домой.

Блэар понимал, что дожидаться хозяев дома на улице означало бы потерпеть полную неудачу: в подобных местах любой бесцельно болтающийся незнакомец воспринимался – пока не было бы доказано обратное – как сборщик задолженностей, которого следовало всячески избегать. Блэар вернулся в гостиную, намереваясь сесть и дожидаться там; однако мимо выходящего на улицу окна шли соседи, а прикрыть занавеску означало бы сразу же привлечь к дому внимание: в здешних краях занавешенное окно служило знаком того, что живший тут шахтер погиб или умер. «Странно, что я это до сих пор помню», – подумал Блэар.

Поэтому он вернулся в кухню и опустился там на стоявший в темноте под лестницей стул. У него как раз наступил интервал между приступами лихорадки, и Блэар чувствовал себя совершенно обессиленным. «Когда услышу, что открывается входная дверь, – подумал он, – успею вернуться в гостиную». Он откинул голову назад, подальше в тень, и шляпа, уткнувшись полями в стену, съехала ему на лицо. Блэар прикрыл глаза – всего на минутку, успокоил он сам себя. Темнота вокруг была густо напоена сладким ароматом пудинга.

Открыл глаза он в тот самый момент, когда женщина ступила в таз. Она зажгла лампу, но слабо, лишь чуть выдвинув фитиль. Женщина была совершенно черная, только местами на теле ее серебристо поблескивали налипшие чешуйки слюды; волосы у нее были подняты, скручены наверху и схвачены заколками. Мылась она при помощи губки и суконки, непрестанно поглядывая при этом в зеркало – не для того, чтобы восхищаться собой, а потому, что мельчайшая угольная пыль проникала во все поры, все части тела. Процесс мытья внешне напоминал отмывание акварели: по ходу него кожа женщины постепенно меняла цвет вначале с иссиня черного на голубой, потом с голубого на оливковый.

Женщина переступила в другой таз и принялась обливать себя из кувшина, плеща воду на лицо и плечи. Размеры таза сковывали ее, и потому движения женщины казались своеобразным танцем на месте – для себя, не для публики. Клубы пара образовали ореол вокруг ее лица, похожие на жгутики струи воды стекали по спине и между грудей. Цвет кожи продолжал меняться с каждой минутой: черное в самом начале купания, ее тело стало серым и, наконец, розовым, как морская ракушка; однако взгляд ее скользил по собственной плоти с холодным пренебрежением, как будто смотрела она не на себя, а на другую женщину.

Окончив мыться, она вышла из таза на половик. Только тут Блэар обратил внимание на лежавшие на стуле полотенце и чистую одежду. Женщина вытерлась, подняла руки и надела через голову сорочку, мягко скользнувшую по ней вниз, затем ступила в юбку из неплотного, но качественного полотна – такую горничная вполне могла стянуть у своей хозяйки. Закончив со всем этим, она распустила волосы, которые оказались темно медного оттенка, густыми и пышными.

Блэар чуть подался на своем стуле вперед, и женщина уставилась в темноту, как лисица, которую застали врасплох в ее собственной норе. Блэар знал, что, если она закричит, дом мгновенно заполнится шахтерами, которые будут только счастливы воздать должное наказание незваному гостю, осмелившемуся нарушить неприкосновенность одной из их лачуг.