«Судя по внешности, – решил Блэар, – дочери леди Роуленд должно было быть лет семнадцать или около того». Лидия Роуленд выглядела такой же чистой и молочно белой, как и ее платье. Волосы у нее были гладко зачесаны назад и убраны в золотистые косы с вплетенными в них бархатными бантами; говорила она с таким придыханием, словно каждое ее слово – открытие.

– Насколько я понимаю, вы единственный во всей Англии человек, который может непосредственно судить о женщинах ашанти. И каковы же они? Кокетливы, любят пофлиртовать?

– Какие глупости ты говоришь, дорогая, – заметила леди Роуленд.

– Крайне опрометчиво посылать в Африку тех, кто не имеет твердых моральных устоев, – проговорил преподобный Чабб. – Миссионеры не только распевают молитвы, мистер Блэар. Они еще спасают души и несут с собой начало цивилизации. Но ни то ни другое не требует братания с местным населением.

– Нет ничего проще, как пребывать в невежестве в отношении людей, которых предположительно собираешься спасать, – возразил Блэар. – Да и к тому же миссионеры едут туда, чтобы продвигать английские деловые интересы, а не цивилизацию.

– Но уж второй то белый человек, появляющийся в тех краях, всегда непременно ученый, – вступил в разговор Эрншоу. – Ведь Королевское общество поддерживает экспедиции ботаников во все части света, Ваше Преосвященство, разве не так?

– Рододендроны в Кью Гарден в этом году просто бесподобны, – заметила леди Роуленд.

– Да, поддерживает, – проговорил Блэар, – однако те же самые ботаники, что привозят из Тибета рододендроны, заодно выкрадывают оттуда чайные кусты, а те, что везут из Бразилии орхидеи, прихватывают и саженцы каучуковых деревьев: потому то в Индии и появились плантации чая и каучука. И посвящают их в рыцари именно за это, а не за то, что они привозят цветочки.

– Вам не кажется, что это довольно предубежденный взгляд на мир, а? – взглянул на него Эрншоу. Если еще в поезде, которым они ехали вместе из Лондона, Эрншоу сразу же отнесся к Блэару с интуитивным подозрением, то теперь у него был самоуверенный вид человека, сумевшего не только своевременно разглядеть змею, но и с ходу определить ее разновидность и всю меру исходящей от нее опасности.

– Конечно, это своеобразная точка зрения, но и она по своему заслуживает интереса, – вставила леди Роуленд.

– Нет ничего заслуживающего интереса в том, чтобы поддерживать рабство. Вы ведь именно этим занимались на Золотом Береге, разве не так? – обратился к Блэару Эрншоу.

– По моему, истории насчет мистера Блэара, которые все мы слышали, не более чем выдумки, – проговорил Леверетт.

– Что то таких историй слишком много, – возразил Эрншоу. – А каким это образом вам удалось обзавестись столь любопытной кличкой «ниггер Блэар»? Это что, результат ваших чересчур тесных связей с африканцами?

– Странно слышать такой вопрос, особенно от вас, – ответил Блэар. – Если на Золотом Береге вы назовете кого нибудь «ниггером», на вас могут подать в суд. «Ниггер» там означает «раб» и ничего больше. Тот, кого вы так назовете, подаст на вас в суд за клевету и на Золотом Береге наверняка выиграет дело. Мне это прозвище приклеили лондонские газеты, только и всего. Но тут я на них подать в суд не могу.

– А что, у них есть адвокаты? – спросила Лидия Роуленд.

– Есть. Адвокаты африканцы, первый продукт цивилизации, – пояснил Блэар.

– Так значит, вас не оскорбляет, когда кто нибудь называет вас «ниггер Блэар»? – поинтересовался Эрншоу.

– Не более, чем если бы кто нибудь назвал спаниеля газелью, не понимая между ними разницы. Меня не могут оскорбить слова, которые произносятся по незнанию.