|
Торопливо, словно меня ждало что-то неотложное, я собрал бумаги и пошел к Эрмсу. Он сидел за столом, делая какие-то пометки на бумагах, а левой рукой, не глядя, неловко помешивая чай. Он поднял на меня голубые глаза. Было в них что-то неугомонное, и они весело заблестели, в то время как губы его еще продолжали что-то читать в документах. Казалось, он был способен радоваться любой вещи, совсем как молодой пес... Не из-за этого ли и не потому ли?.. Он прервал мою мысль, вскричав: - Вы? Только теперь? Ну, я уж думал, вы совсем пропали! Так исчезнуть! Куда вы девались? - Я был у адмирадира, - пробормотал я, усаживаясь напротив него. Я ничего не хотел сказать этим, но он, видимо, понял меня превратно и наклонил голову с оттенком шутливого почтения. - Ого! - сказал он с удовлетворением. - Ну, ладно. Итак, вы не теряли времени даром. Что ж, от вас можно было этого ожидать. - Нет, майор! - Я почти кричал, привстав с кресла. - Прошу вас, не надо! - Почему? - спросил он с удивлением. Я не дал ему сказать больше ни слова. Во мне открылись долго сдерживавшие запоры, я говорил быстро, несколько несвязно, не делая пауз, о первых моих шагах в Здании, о главнокомандующем, о подозрениях, которые уже тогда зарождались во мне, хотя я об этом еще не знал и носил их в себе, как бактерии, отравлявшие мои дальнейшие действия, как я вскормил это в себе, сделал своим предназначением, и как готов был уже принять тот кошмарный облик, навязанный в равной степени как страхом, так и внешними обстоятельствами, облик без вины виноватого, обвиняемого без единого пятнышка на совести, но и в этом мне отказали, предоставив меня себе самому - по-прежнему самому себе, конечно, только в другой ситуации, - и как я бродил от двери к двери в этой никому не нужной бессмыслице. - Я, - повторил я, - собой... себе... мне... - И так ходил вокруг да около, чувствуя ущербность даваемых определений, всему этому чего-то не хватало, слишком уж все не клеилось. Наконец, во внезапном озарении, посетившем сначала, пожалуй, язык, а не мысли, которые явно остались позади, я принялся за общий разбор дела: - Если я действительно хоть на что-то пригоден - хоть на что-то, повторяю, без малейших надежд и притязаний, - то не следует изводить меня до такой степени без всякой пользы. Какая польза будет в конце концов Зданию, если я превращусь в мокрое место, расплывусь лужей? Что оно от этого выиграет? Ничего! Так зачем же все это? Не пришло ли, в самом деле, время, чтобы вручить мне... то есть возвратить инструкции, ознакомить меня в полной мере с миссией, какой бы она ни была, а я со своей стороны заявляю, что буду лоялен, буду стараться, усиленно, сверх всяких сил, ручаюсь... К сожалению, речь эта, бессвязная в начале, не стала лучше в конце, и я, задыхающийся, дрожащий, умолк неожиданно на середине фразы под взглядом сконфуженных голубых глаз Эрмса. Он медленно опустил взгляд, помешал чай, поиграл - слишком долго - ложечкой, явно не зная, что с ней делать. Он определенно стыдился, ему попросту было стыдно за меня! - Действительно, уж не знаю, - начал он мягко, но в последующих его словах я ощутил нотки сдержанной суровости. - Я не знаю, что с вами делать. Так о себе... такое на себя наговорить... какие-то странные выходки... копаться в этих лекарствах... все это просто глупо. Это же чепуха! Абсурд! Вы вообразили Бог знает что! Он вспылил, но сквозь запальчивость все же проступало его неодолимое жизнерадостное настроение. Я, однако, твердо решил, что больше не позволю ввести себя в заблуждение, а потому поспешно выкрикнул: - А инструкция? Почему вы о ней ничего не сказали? Прандтль вообще не хотел со мной о ней разговаривать. |
