|
– Еще бы! Я сам поначалу чуть башку не свернул. Я ведь рассказываю вам далеко не всё, что приходило мне здесь на ум. Но стоит принять постулат о возможности перетасовки нескольких частей человеческой жизни во времени, как всё становится более или менее простым. – Ну ладно, – вмешался Ротманн, – допустим, всё это так. Но как ваша очередная теория объясняет мистику с некоторыми нашими знакомыми? Антон развел руками. – Никак. В этом случае придется придерживаться пока старых предположений о возмущениях. Распад моей жизни на две части и перетасовку их в общемировом времени я по-прежнему рассматриваю как явление экстраординарное, вызвавшее некоторые другие последствия. Как вспыхнувшая молния вызывает радиопомехи в эфире. Только теперь мы можем особенно не бояться обмениваться мнениями и даже действовать. Если я не ошибаюсь, мы не в силах ни на что повлиять и можем творить всё, что угодно. – Ну например? – Ну например, мы можем броситься кого-то спасать или, наоборот, убивать. Я имею в виду тех людей, судьба которых мне доподлинно известна. – Антон немного подумал. – Ну возьмем, к примеру… А, черт, кого же нам взять? Ну одного из ваших шефов… Например, Эрнста Кальтенбруннера! Эсэсовцы переглянулись. – Я совершенно точно знаю, что его повесят в 1946 году по приговору суда над военными преступниками. Если сейчас я один или вместе с вами решим его спасти, то у нас ничего не выйдет. Если мы решим его убить, чтобы, скажем, спасти от позора суда и петли, то у нас опять же ничего не выйдет. Что бы мы ни делали, ему суждено быть повешенным, и он будет повешен, и баста! – Что же, по-вашему, мы такие беспомощные? – спросил Юлинг. – Видите ли, в чем дело… Если даже мы с вами начнем что-то активно делать и что-то сделаем, то только то, что и должно быть сделано. Если бы история сохранила в своих анналах мой скромный след и я о нем знал, тогда можно было бы поставить эксперимент. Я попробовал бы поступить как-то иначе. Но, увы, мне ничего не известно о некоем Антоне Дворжаке, жившем какое-то время в конце Второй мировой войны в Германии. А если мы сейчас выйдем на улицу и кого-нибудь пристрелим, для примера, то в конце концов окажется, что так и должно было случиться. Что имел место такой непонятный инцидент, когда некий гражданин был ни с того ни с сего застрелен на улице троими неизвестными. Или известными, если нас поймают. – Если я вас правильно понял, новых сюрпризов нам уже не следует ожидать? – со скепсисом в голосе спросил Ротманн. – Нет, почему же? Они по-прежнему возможны, только от нас они не зависят и произойдут в любом случае. Между прочим, эта теория объясняет существование в человеческом обществе знаменитых предсказателей. Не тех, что гадают на картах или на звездах и любому желающему пророчат всякие неприятности. Я имею в виду таких, как Мишель Нострадамус, предсказывающих далекие и только очень крупные события. Представьте себе, что его жизнь тоже состояла из двух этапов. Он появился в своем времени уже в достаточно зрелом возрасте, имея знания о далеком будущем, так как второй этап его существования пройдет там. Естественно, что он знал много мелких подробностей о своей будущей жизни, но предсказывал только крупные события вроде войн и катаклизмов. Мелочи, которые произойдут очень не скоро, предсказывать бессмысленно – никто в них не поверит, да они и малоинтересны. |
