|
Ротманн предложил покурить и посидеть на лавке в небольшом уютном скверике. – Заметили, какой там запах? – спросил он, доставая спички, – Вероятно, не работает водопровод. Да, точно, вон едет очередная водовозка. Ротманн откинулся на спинку скамейки и глубоко затянулся. – Ну, что скажете? Как вам Берлин? – Впечатление, конечно, безрадостное, – ответил Антон, – но будет много хуже. Особенно через два месяца, когда примется за работу наша артиллерия. Ему захотелось сказать что-то если не ободряющее, то хотя бы тешащее самолюбие сидящего рядом немца. – Однако хочу сказать вам, что немцы в этой войне, а я имею в виду прежде всего гражданское население, поразили всех своей стойкостью. Потом об этом напишут в мемуарах английские маршалы, признав, что их бомбардировки, призванные в первую очередь сломить дух гражданского населения, совершенно не достигли этой цели. – Бросьте, Дворжак, – махнул Ротманн рукой. – Вспомните их лица. О каком духе вы говорите? Есть еще, конечно, такие, которые верят, что русских остановят на Одере. Как тот, помните, на вокзале. Да и то, сдается мне, он сначала заметил рядом меня, а уж потом стал таким оптимистом. – Он помолчал с минуту. – Всё держится не на духе и не на долге, а на обыкновенном смирении перед неотвратимым. Человек, которому поставили смертельный диагноз, ведь не станет писать жалобы и сетовать, что с ним обошлись несправедливо. Он будет обреченно доживать свои дни. Вставать по утрам, пока может, принимать пищу, возможно, даже читать газеты. И три миллиона берлинцев живут сейчас по тому же принципу. Недалеко от них на улице появилась большая колонна людей в гражданской одежде. Длинные солидные пальто, шляпы и ботинки вперемешку со всевозможными куртками, сапогами, кепи и стальными шлемами, включая образцы шестнадцатого года. Угрюмые пожилые мужчины и щуплые низкорослые юнцы. Они старательно шли в ногу куда-то в сторону Паризенплац. – Суповой набор, – сказал Ротманн. – Что? – не понял Антон. – Фольксштурм, говорю. Старое мясо и зелень в одной кастрюле. Оба долго наблюдали за проходящей колонной. – А вы знаете, что не мы начали первыми бомбить города? – спросил вдруг Ротманн. – Я хорошо запомнил, как в начале мая сорокового года англичане сделали первый налет на Фрейбург. Мы тогда никак не ответили. Они бомбили еще и еще в течение пяти месяцев, и только в сентябре фюрер отдал приказ о первом ответном ударе по Лондону. – А о Гернике вы слышали, Ротманн? – спросил Антон. – А о Картахене? Именно ваш Хуго Шперле еще в Испании разработал и применил концепцию устрашающих бомбардировок городов. – Ну, Дворжак, с вами очень трудно говорить. Я не могу оспорить ваши знания. Впрочем, – Ротманн на секунду задумался, – о Гернике я действительно что-то такое слыхал. – Он встал и посмотрел на небо. – Ладно, поехали на вокзал. Не ровен час, они снова прилетят и мы можем надолго застрять здесь в каком-нибудь вонючем подвале. Не хватало еще опоздать на поезд. * * * Вечером 17 февраля Антон снова оказался в своей квартире на третьем этаже дома на Розенштрассе. По пути с вокзала они купили немного продуктов, сигареты и несколько газет. Подойдя к двери, Ротманн сначала долго прислушивался, затем тщательно осмотрел всё вокруг и только потом полез в карман за ключом. |
