|
И тем не менее они противоречили одна другой. Но почему-то это противоречие не внушало Ротманну ничего, кроме необъяснимой тревоги. Казалось, можно было обрадоваться, ухватившись за призрачную надежду. Вдруг ошибка. Вдруг что-то напутали. Но ее не было, этой надежды. Даже призрачной. В конце концов, после похоронки он получил несколько дополнительных свидетельств того, что брат погиб. Ему написал лично командир полка. Он встретил как-то в августе сослуживца Зигфрида, которого знал еще с сорокового года и который подтвердил гибель командирского тигра второго батальона полка «Туле» в бою. Он видел пылающий танк, который обходили русские «тридцатьчетверки». Танк остался на занятой противником территории, так что тела экипажа, а Ротманн знал, что остается от экипажа в таких случаях, не обрели своих могил. Перед отправкой сгоревшей машины на переплавку останки наверняка были просто выброшены русскими солдатами тут же и перемешаны гусеницами с грязью. Думая об этом, он не испытывал ненависти к русским. Он понимал, что они, немцы, сами навязали противнику такую войну. На истребление не только живого врага, но и всякой памяти о нем мертвом. Даже если брату удалось выбраться из горящей машины и остаться в живых, он никак не мог написать этого письма, так как был бы где угодно, только не в своей части. Однако надо же что-то предпринять. Не сидеть же в самом деле так, будто совсем ничего не произошло. Он еще раз перечитал письмо и решил, что сделает в первую очередь. Он позвонил дежурному и предупредил, что с утра задержится на пару часов. Затем завел будильник, прекрасно понимая, что всё равно не сможет уснуть. После перенесенной контузии проблема с бессонницей была второй после непроходящих головных болей. В шестом часу утра, миновав контрольно-пропускные посты, он уже ехал в сторону Киля. Над затемненной Германией простиралось ясное звездное небо с тонким серебряным серпиком луны. Сверху была видна только светящаяся точка его «Хорьха», несущегося по шоссе. «Такую ночь они не пропустят, – подумал Ротманн, – сегодня еще несколько тысяч домов превратятся в развалины с едким запахом не выгоревших до конца зажигательных смесей. А скоро, когда выпадет снег, даже при такой луне, как сегодня, всё будет сверху как на ладони». Пока же было тихо. Во всяком случае, здесь. А где-нибудь земля уже наверняка содрогалась от тысяч падающих бомб и сотни лучей зенитных прожекторов беспомощно метались по небу. Около восьми, проехав через мост канала, соединявшего Кильскую и Гельголандскую бухты Балтийского и Северного морей, Ротманн был в кильском управлении Немецкого Красного Креста. Там ему повезло, и он нашел-таки имя Пауля Рейнеке в списке одного из крупнейших госпиталей, расположенных поблизости. Еще через сорок минут, обогнув по окраинам небольшой городок Прец, он проехал несколько километров на юг и увидел большое здание, внезапно открывшееся ему из-за деревьев. Когда-то это было поместье одного из шлезвиг-гольштейнских герцогов, переоборудованное ныне в госпиталь. Двухэтажные крылья бывшего дворца, примыкающие в центре к трехэтажному корпусу с ризалитом, портиком и колоннами, смотрели своим парадным фасадом на большое озеро. Между зданием из светло-серого камня и озером располагался запущенный парк с грязноватыми мраморными скульптурами и вазами вдоль усыпанных листьями аллей. Разрушений видно не было, но война здесь чувствовалась во всём, начиная с самого воздуха. Не гарью пожарищ, а запахом лекарств, бинтов, ощущением человеческих увечий, страданий и самой смерти. |
