— У меня на уме кое-что другое, — сказал Саша.

— Но ведь так мы можем потерять ее! — запротестовал Петр.

— Нет, не должны, — сказал Саша своим раздражавшим Петра недавно приобретенным загадочным тоном. Но, тем не менее, они часто плутали обходя густые заросли. Переплетенные ветки заставляли их часто отходить назад, били по боками и утыкались в лицо, и в результате они значительно отклонились от того направления, которое, как считал Петр, было правильным. Петр все время чувствовал боль в руке, его ноги были стерты до кровавых мозолей, на лбу горела царапина от большой ветки, а внутри он чувствовал тошноту.

Но хуже всего было то, что он неожиданно потерял чувство преследовавшей их опасности и не с полной уверенностью мог сказать, где именно в данный момент находится Ивешка. Видимо ее расстроенное сознание запутывало и его, заставляя всякий раз оступаться и задевать за ветки, в результате чего он только еще больше раздражался и становился более неуверенным в себе.

— Оно исчезло, — пробормотал он в сашину спину, когда они продолжали упорно продираться сквозь чащу, — оно перестало действовать… Саша, ты все еще чувствуешь что-нибудь сзади нас?

— Я потерял эти ощущения, — сказал Саша. — И мне это очень не нравится.

— Не нравится! Не нравится… Боже мой, но кто же поможет нам идти быстрее.

— Я делаю все, что в моих силах.

— Может быть, оно обманывало нас все время? А может быть, это делала она?

Сомненья пришли к нему неожиданно, но, как всегда, с опозданием. Он не имел представления, каков был, на самом деле, источник преследовавших их ощущений…

Но хотел знать.

— Ради Бога, в следующий раз пожелай, чтобы я смог узнать, что это именно ты заставляешь меня думать о чем-то. Как ты думаешь, удастся это тебе?

— Успокойся, я не делаю сейчас ничего подобного, — сказал Саша.

— А как я могу убедиться в этом?

— Просто поверь мне… И прекрати ругать меня!

Мальчик, которому он пытался выговорить свои обиды, казалось, никогда не имел собственных глубоких чувств, или их похитила у него Ивешка, если только Петр понял что-то в происходившем вокруг него. Он был смущен и признавал себя дураком в своих самых сокровенных мыслях, и ненавидел их обоих, кроме тех моментов, когда хотел близости с ней всем своим сердцем, или тех, когда он предполагал, что намерения, которые побуждали ее к действию на самом деле, принадлежали Саше, и, следовательно, все ее действия были абсолютно добропорядочными, такими же безопасными, как и у Саши, который был готов проклинать самого себя за чужие ошибки. А Ивешка, черт бы ее побрал, как никто, заслужила проклятья за сложившуюся ситуацию.

Может быть, думал он в промежутках, что она где-то черпала силы для всего, что делала, и если было нечто, преследовавшее их… то она вполне могла использовать эти силы, чтобы остановить это, прежде чем оно сможет уничтожить их. Если таким источником было сашино сердце, которое сейчас она носила в себе, оно должно быть уже на грани разрыва, учитывая всю вину, лежащую на ней, и если эта вина хоть как-то задевала Сашу, то он должен был бы непременно свернуть ей шею, или должно было расшевелить ее разум и чувства, потому что девушка с сашиным сердцем была способна на любой безрассудный поступок, который наверняка имел бы отношение к водяному, подвергая опасности весь тот окружающий мир, который был так дорог ему…

Его нога неожиданно поехала по скользкому, покрытому старой листвой склону. Он ухватился рукой за ствол молодого деревца, чьи ветки сильно ударили его по глазам.

— Вот проклятье! — задыхаясь воскликнул он, наталкиваясь на густой кустарник.