— Водка сейчас не повредит, — сказал Ууламетс, и открыв кувшин сделал несколько глотков и добавил водки в горшок. Все это произвело на Сашу гораздо большее впечатление, нежели сам процесс кровопускания.

Затем старик перемешал содержимое горшка костяной трубкой, добавил туда мох и еще какой-то порошок, и, взяв из костра тлеющую ветку, сунул ее внутрь горшка.

Вверх взметнулся столб огня, и Ууламетс, торопливо перебрасывая горшок из одной руки в другую, добавил туда еще сушеных трав. После этого, прикрыв горшок рукой, он опустил в него конец костяной трубки, и вдохнул дым через ее торчащий конец.

Затем он протянул горшок вместе с трубкой Саше.

— Постарайся поглубже вдыхать это, — сказал старик, и Саша сделал так как ему велели, — глубже, еще глубже… Ну, молодец.

Саша чувствовал, как внутри у него все горело, а глаза наполнились слезами. Ууламетс же, тем временем, взял у него горшок и сделал еще несколько глубоких затяжек, а затем неожиданно наклонился к Саше, схватил его за плечо и выдохнул дым прямо ему в лицо, приговаривая:

— Дыши.

И Саша дышал. Он проделал это и во второй и в третий раз, а Ууламетс все время, Саша чувствовал это, напрягал свою волю, заставляя его вдыхать дым, с каждым разом все глубже и глубже…

Вдох — выдох, вдох — выдох… Казалось, им не будет конца…

Сердце и душа требуют обновления… пусть они выйдут вместе с дымом…

Он уже не мог полностью управлять своим телом: Ууламетс задерживал его выдохи до тех пор, пока Саша полностью не ослабел и не опустился прямо в руки старика.

Затем Ууламетс заставил его сделать еще несколько глубоких затяжек дымом, до тех пор пока Саша не обрел способность двигаться, осознавая при каждом движении самого себя, будто он только что снова вернулся в эту жизнь, побывав где-то далеко-далеко…

Но это не обошлось без некоторых ощутимых внутри него перемен. Его не оставляло странное чувство, что он не может свободно, без напряжения взглянуть в глаза Ууламетсу, но, тем не менее, сделал это. Потому, что этого хотел Ууламетс.

Казалось, что его воля покинула его, когда он почувствовал, как его рука неизвестно почему поднимается вверх, и на его запястье садится ворон, разгоняя крыльями застилавший его глаза дым. Затем птица перескочила на выставленную в сторону руку старика и забралась на его плечо, не обращая внимания ни на дым, ни на огонь, и повернул к нему свой единственный глаз.

Странное, неестественное, очень-очень старое созданье, с ощипанными перьями, потерявший свой глаз еще до того, когда Ууламетс пожелал взять его к себе на службу и отдал ему свое сердце, не имея вокруг себя больше ни единой живой души.

— Сделай с ним получше, чем с Драгой, — сказал Ууламетс, и подбросил птицу вверх, и над костром пронеслось тяжелое хлопанье крыльев. — Я ведь еще не законченный дурак.

Саша узнавал очень многое, когда пытался думать о местонахождении Петра: он хотел знать, где же все-таки был Петр, а вместо этого узнавал слишком много про Драгу и женщин вообще, приобщаясь к таким вещам, с которыми он никогда и не сталкивался в своей жизни. Но больше всего он узнавал об Ивешке, Ууламетсе и Черневоге, так что его голова шла кругом, и в итоге он положил ее на руки и почувствовал, как весь мир закружился перед его глазами, а его собственная чистота и невинность показались ему презренными и опасными…

Он же хотел лишь знать все о Петре, и на этом заканчивался его личный интерес ко всему происходящему, и теперь он понимал, что подобное желание имело важное значение для всех людей, независимо от того, в какой земле или в какое время они жили, это было естественное желание для многих поколений людей в Воджводе и в Киеве и во многих других городах, во всяком случае везде, куда простирались его знания о мире… и он хотел знать, насколько его желание, направленное на спасение Петра, поставленное впереди всех других желаний, может позволить Черневогу получить преимущества в этом поединке, и, может быть, даже позволит ему убить их.