— Доложите господину капитану, что ему надлежит срочно явиться к его превосходительству Ивану Кирилловичу Кириллову! — кричали под моими дверями.

Это был Богдан Григорьевич Анненков, секунд-майор, не так давно ставший одним из главных порученцев Кириллова. Дельный офицер, не зазнайка какой-то. Несмотря на то, что Анненков старше меня на чин, это если не учитывать, что гвардейские чины по умолчанию выше, но он все равно не кичится.

Напротив, Анненков, скорее, подчиняется мне. По крайней мере, когда я его прошу выполнить просьбу или донести до Кириллова информацию, не отказывает. Я и вовсе сейчас считаюсь вторым, после Ивана Кирилловича, человеком. Это не смотря на то, что в Уфе есть два полковника.

Но они столь недеятельные, да и во-многом подозрительные, как тот же Арсеньев, которого Кириллов оттирает от принятия решений. Кроме только что тех, что необходимы в вверенном Арсеньеву Тобольскому пехотному полку.

— Богдан Григорьевич, заходите! — сказал я, открывая дверь в свой кабинет. — Рад видеть вас. Насколько срочно Иван Кириллович желает со мной говорить?

— Не столь скоро. Он и сам нынче отправился в Степное, проверить там дела, — отвечал Анненков, присаживаясь за стол и крутя говоловой, осматривая мой кабинет.

Это было универсальное помещение. Сейчас, после обеда, даже ближе к вечеру — это кабинет. Ночью — спальня. А еще это и комната для совещаний, штаб роты и творческая мастерская. Если можно называть творчеством мой плагиат произведений из будущего.

Быть поэтом — вот, что я решил! Быть поэтом, кроме всего прочего. Или даже для того, чтобы «все прочее» было чуть легче реализовать. Попытка потешить свое самолюбие? Нет, как я надеюсь, ибо лишь со стороны чаще всего можно увидеть в человеке психологические особенности, но редко в себе. Я же посчитал, что стихи — это великолепнейший способ продвигать себя.

Здесь и сейчас так писать, как будут в будущем, даже через сто лет, не умеют. А у меня есть даже не опыт, а стихи, которые оставались великими в веках. И да простят меня великие! И да напишут они еще больше своих произведений! Так что мой плагиат только на пользу. Мало того, что на этих стихах будут воспитываться новые авторы, так еще и те, кого я обокрал, напишут другие произведения, не менее великие.

— Чаю? — спросил я, указывая на кувшин, стоящий на столе. — Остыл уже изрядно, но все же чай. Вы же уже пробовали чай так, как я его готовлю?

— Удивительно, что у вас, Александр Лукич, есть такой годный напой, — заметил Богдан Григорьевич, притягивая к себе кувшин.

Тут, в Уфе, некоторые особенности общения и этикета во-многом нивелируются. Вот и сейчас я еще не успел своему гостю предложить выпить и наполнить чашку, как он сам наливает чай.

Он уже, казалось, и забыл, зачем приходил ко мне. Мой чай уже стал своего рода легендой в Уфе. Причём, в этом городе периодически всё-таки китайский чай появляется. За дорого, но летом его купить вполне можно. Правда я покупаю и сейчас и не сказать, что цена заоблачная. Для такого напитка, за который я выложил бы и вдвое больше серебра, такая стоимость вполне даже.

Я же спрессованные листы чая ещё и немного обжариваю и подсушиваю. Оттого получается очень ароматный чёрный чай. А ещё, как в прошлой жизни, так и в этой, не хочу отказываться от привычки пить очень крепкий чай. Настолько крепкий, что ещё немного — и получился бы чифирь.

Любил я ещё и чтобы чай был сладким. Вот только сахара здесь нет и в помине. Что немного странно, так как в Индии, как известно, сахарный тростник в это время культивируется. А индийские товары, пусть и очень ограниченно и через Среднюю Азию, сюда доходят. Наверное, европейские колонисты уже начали скупать весь индийский тростник.