— Почему чай продают только мне? Если вы говорите, что вы не можете купить его даже за приличные деньги? — сказал я, но мой гость только лишь пожал плечами.

Действительно, это ведь лишь только я ожидаю какого-то ответного хода от Татищева. Ведь я, по сути, только своим присутствием разрушаю ему планы. А ещё постепенно, но неуклонно, я склоняю Кириллова в сторону в отношении башкир.

Это даже не смягчение — это, как я думаю, здравый смысл. Я нисколько не отрицаю вероятность войны с ними. Более того, не так, чтобы трепетно отношусь к вопросу практически уничтожения этого народа.

Для меня главное — это процветание Российской империи. Кто против неё, тот должен понимать отчётливо: Россия не может быть постоянно милостивой, гостеприимной страной — пускай даже с учётом нынешних суровых реалий, где очень условно понятие «гуманность». Она способна стать и решительной соседкой, которая не допустит инакомыслия на своих окраинах.

Имперская политика должна быть имперской! А это означает, что если Империя не расширяется, не покоряет, то она исчезает с карты мира. И между исчезновением своей державы, катаклизмами, которые сопровождают смуту, я выберу агрессивное расширение границ государства.

Вот только здесь и сейчас я вижу, что можно поступить несколько иначе, гибко. И моё мнение явно не разделяют некоторые люди — прежде всего Василий Никитич Татищев.

— Сержант, постарайтесь не сильно жёстко поступить, но приведите ко мне Мустафу. Проверить его на наличие оружия, и доставить ко мне безоружным! — отдал я приказ Кашину, который стоял в дверном проёме и, нахмурив брови, ожидал услышать причину вызова.

Кивнув и прихлопнув залихватски каблуками сапог, Кашин резко развернулся и пошёл исполнять поручение.

— Извольте всё же изъясниться! — потребовал секунд-майор, явно озадаченный моим поведением.

Ещё минуты две я думал, стоит ли хоть о чём-то говорить Анненкову. Однако этот офицер казался мне более чем адекватным. Кроме того, он и был приближён к Ивану Кирилловичу Кириллову лишь только после того, как начальник Оренбургской экспедиции стал менять своё мнение относительно башкир. Так что Богдан Григорьевич во многом рассуждал теми же нарративами, что и я.

Хотя, я бы в этом более чем уверен: если поступит такой приказ, то майор Анненков выполнит свой долг. Прикажут ему уничтожить деревню — он сделает это.

Я не говорю категориями — хорошо это или плохо, уничтожать целое поселение врагов Российской империи. Я говорю о том, что офицер, если получает приказ, должен его выполнить. А уже потом думать: хорошо он поступил, плохо ли. Но ни в коем случае эти мысли не должны нарушать субординацию и вредить службе. На этом держится армия — на строгой дисциплине.

— И вы считаете, что Василий Никитич Татищев способен на такие поступки? Он же государев человек! — не поверил мне Анненков, когда я вкратце описал то, как может выглядеть ситуация с чаем.

— Он уже совершал на меня покушение. Что может остановить Татищева сделать это ещё раз? Если тогда было грубое нападение, то он должен предпринять какие-то более хитрые подходы. И разве это не подозрительно, когда чай продают только мне? — разъяснял я офицеру сущность своих подозрений.

Я говорил, а для Анненкова было большим откровением, что и вовсе могут люди, находящиеся на государственной службе, поступать столь подло. И это было странно…

Уже через полчаса — благо Уфа, хоть и перенаселена, но городок небольшой — передо мной стоял Мустафа. Недовольный, потрепанный.

Бухарский купец, который, как я знал, уже собирался возвращаться к себе на родину, чтобы там перезимовать, выглядел побитым. А кулаки у Кашина были подозрительно покрасневшими, одна костяшка сержанта так и вовсе кровоточила. Учитывая выбитый передний зуб у Мустафы, даже предполагаю, что Кашин, когда вёл ко мне не желающего идти торговца, мог поцарапать кулак о зубы Мустафы.