– Ты наелся, Бампер? – спросил Яссер, подходя к моему столику вместе с Ахмедом. Я ответил, изобразив на лице нечто вроде улыбки обожравшегося кота, похлопал его по руке и прошептал «шукран». Вы, наверное, знаете, что по-арабски это означает «спасибо».

– Если вы будете так меня кормить, – добавил я, – то, может, обратите меня в свою веру, и я стану мусульманином.

– А что ты станешь делать во время рамадана, когда нужно поститься? – засмеялся Яссер. – Ты еще не видел, какие большиевыросли у Абда дети? – спросил он, приподнимая фартук и доставая из кармана бумажник. Он положил на стол несколько фотографий, а я притворился, что могу что-то на них разглядеть.

– Да, симпатичные парнишки, – сказал я, надеясь, что старик не начнет показывать мне всех своих внуков. Их у него было штук тридцать, и, как все арабы, он их просто обожал.

Ахмед сказал по-арабски, что следует сделать в банкетном зале, и Яссер что-то припомнил.

– Извини, Бампер, – сказал он. – Я попозже вернусь, а сейчас мне надо кое-что закончить на кухне.

– Конечно, Баба, – ответил я. Ахмед улыбнулся вслед степенно зашагавшему на кухню отцу – гордому патриарху большой семьи и главе весьма выгодного дела, которым, несомненно, является «Абд гарем».

– Сколько сейчас лет твоему отцу?

– Семьдесят пять, – сказал Ахмед. – Он хорошо выглядит, правда?

– Просто отлично. Скажи-ка, он до сих пор ест так, как обычно ел лет десять-пятнадцать назад?

– Аппетит-то у него прекрасный, – засмеялся Ахмед. – Но нет, ест он уже не так, как прежде. Обычно он ел примерно так, как ты, Бампер. Смотреть на него за столом было одно удовольствие. Он говорит, что вкус у еды уже не тот, что прежде.

У меня заболел от газов живот, но я не стал глотать таблетку, потому что было бы невежливо делать это на глазах Ахмеда после такого первоклассного обеда.

– Если у меня пропадет аппетит, то это будет просто ужас, – сказал я. – Хуже будет, только если меня кастрируют.

– Тогда я не хочу доживать до такихлет, Бампер, – рассмеялся Ахмед с силой и уверенностью человека, прожившего на этой земле лишь тридцать лет. – Но вспомни, есть ведь, конечно, и кое-что третье – пищеварение. Неплохо бы сохранить и его.

– Само собой, – подтвердил я. – Пищеварение еще как нужно, иначе любой аппетит не стоит и гроша.

Как раз в этот момент потускнел свет, зазвучали барабаны, и вокруг маленькой эстрады замелькало голубоватое пятно света. Я изумился, увидев выбежавшую на площадку Лейлу Хаммад в золотом с белым костюме исполнительницы танца живота. Музыка тут же зазвучала быстрее, ее каштановые волосы упали по плечам, прикрыв груди, пальцы стали извиваться и ударять в «зилы» – маленькие золотые цимбалы, надеваемые на пальцы, а бедра закачались под зажигательный ритм, выбиваемый на дарбуке пальцами Джоржа. Ахмед улыбнулся, заметив, как я с восхищением рассматриваю ее крепкие золотистые бедра.

– Как тебе наша новая танцовщица?

– Лейла ваша танцовщица?

– Присмотрись-ка к ней получше, – сказал Ахмед, и оказался прав: в ее танце действительно что-то было. В нем чувствовалось искусство, а не просто сладострастное вращение бедрами.