– Сколько ей сейчас лет? – спросил я Ахмеда, любуясь ее подвижным животом и роскошными каштановыми волосами – собственными, никаких париков – которые то водопадом стекали по спине, то струились поверх ее восхитительных грудей.

– Девятнадцать, – ответил Ахмед. Я был очень счастлив увидеть, в какую красавицу она превратилась.

Лейла проработала здесь несколько лет официанткой, хотя и была для этого слишком молода. Но она всегда выглядела старше своего возраста, а ее отец Халил Хаммад несколько лет медленно умирал от рака, оплачивая огромные больничные счета до тех пор, пока наконец не умер. Лейла была девушка умная, не чуралась тяжелой работы и помогала прожить трем младшим сестрам. Ахмед как-то сказал мне, что Лейла никогда по-настоящему не знала свою мать, какую-то американку, бросившую их еще детьми. Я слышал, что последние пару лет Лейла работала в банке и неплохо справлялась.

Сейчас можно было ясно увидеть арабскую кровь в чувственном лице Лейлы, ее немного чересчур выступающем носе, в широком пухлогубом рте и блестящих карих глазах... Не удивительно, что они страстные люди, раз у них такие лица, подумал я. Да, Лейла – настоящая драгоценность, словно великолепная арабская кобылка-полукровка, пусть даже в се жилах достаточно американской крови, недаром у нее высокий рост и мощные бедра. Интересно, подумал я, не путается ли с ней Ахмед. Тут Лейла начала, как говорят арабы, «посыпать соль». Она начала медленно вращаться на одной из голых пяток, дергая бедром на каждый удар дарбуки, и если бы к ее пульсирующему бедру был привязан маленький мешочек с солью, она описала бы на полу вокруг себя ровный соляной круг. Это зажигательное, грациозное движение, и совсем нетрудное. Я сам его проделываю, когда танцую под хард-рок. Когда Лейла закончила танец, сбежала с площадки, а аплодисменты стихли, я сказал:

– Она просто прекрасна, Ахмед. Почему бы тебе не уговорить ее выйти за тебя замуж?

– Меня это не интересует, – ответил Ахмед, покачав головой. Потом отпил глоток вина и продолжил: – Ходят слухи, Бампер, что Лейла подрабатывает проституцией.

– Не верю, – отозвался я, снова вспомнив се как официантку-подростка, не умевшую даже правильно накрасить губы.

– Она бросила работу в банке больше года назад и стала профессиональной танцовщицей танца живота. Ты ведь не знал се, когда она была совсем малышкой. Помню, когда ей было три года, ее дяди и тети научили ее танцевать. Она тогда была такая лапочка. И очень умная девочка.

– И где, как ты слышал, она гуляет?

– В этом бизнесе о танцовщицах знают все, – сказал Ахмед. – Знаешь, в этом городе она одна из немногих настоящих арабок, исполняющих танец живота, вернее, арабка наполовину. Она не дешевка, но если кто-то сможет заплатить по ее тарифу, она ляжет с ним в постель. Я слышал, она берет две сотни за ночь.

– У Лейлы была очень тяжелая жизнь, Ахмед, – сказал я. – Ей пришлось растить маленьких сестер. У нее не было времени на детство.

– Слушай, Бампер, я ведь ее не обвиняю. В конце концов, я тоже американец и не из тех старикашек, которые после первой брачной ночи хотят убедиться, что на простыне есть кровь. Но должен тебе признаться, что торговля своим телом меня раздражает. Наверное, я еще недостаточно американизировался. Я привык думать, что вот когда Лейла достаточно подрастет... ну, словом, теперь уже слишком поздно. Не надо было мне в последние несколько лет с головой уходить в дела. Я ее упустил, а теперь... просто слишком поздно.

Ахмед заказал для меня еще порцию выпивки, потом извинился и ушел, сказав, что вскоре вернется.