Я не помнил, как убирал в ножны меч. Видимо, мои руки сделали это автоматически. Равно как и вытерли клинок о рукав: о ту самую часть рукава, которая виднелась между кольчужным рукавом и наручем. Я поморщился. Ну на хрена я это сделал? Теперь уже кровь не отстирать...

    Латные рукавицы были настоящим произведением искусства. Сочетание кожи и металлических пластин. Весом примерно по полкило каждая.

    ... Полкило?

    Да что же со мной такое творится?..

    – ... Вроде бы крови нету, – заявил толстяк, исследовав мою макушку. – Целая, кажись.

    Я рассеянно кивнул.

    – А из-за чего вообще он... ну, Гийом этот... из-за чего вообще он до меня докопался?

    – Ч-чево?

    – Почему он меня искал?

    – Так это... – Толстяк недоуменно дёрнул плечами. – Вы ж про него памфлет сочинили. Ещё когда мы в Марселе были.

    – Памфлет? В Марселе?

    – Ну да. Неужели не помните? «Раз как-то грозный Гийом де Бош в авиньонском борделе устроил дебош. В канаве заснул и, проснувшись, услышал: “А боров ведь этот на де Боша похож!..”» Там ещё четырнадцать куплетов. Говорить?

    – Потом. С де Бошем всё ясно. Теперь расскажи мне, как меня зовут, кто я такой и что мы делали в Марселе.

    – Кто вы тако... То есть вы совсем-совсем ничего не помните?

    – Совсем. Итак, кто я такой?

    – Вы – мой господин, сьер Андрэ де Монгель.

    Толстяк снова замолчал, решив, видимо, что выдал мне более чем исчерпывающие сведения. Но я так ничего и не вспомнил. Андрэ де Монгель... Это имя не вызвало никаких эмоций, ни шквала воспоминаний – как я втайне надеялся. Просто набор звуков, не более.

    Поэтому я продолжил давить на толстяка:

    – Это всего лишь имя. А кто я такой? Чем я занимаюсь, что делаю, где живу?

    – Вообще-то, – сказал толстяк, – вы живёте в Монгеле, в имении вашего батюшки. Но с другой стороны, вы там не живёте вот уже почти восемь лет. А занимаетесь вы... Ну и не знаю, как сказать, ваша милость. Вы же рыцарь. Вот странствуем, стало быть. Восьмой уж год пошёл...

    – Ах вот как... – задумчиво произнёс я. – Значит, рыцарь... Странствующий рыцарь...

    Было в этих словах что-то... что-то знакомое до боли... и вместе с тем – совершенно неуместное. Мне почему-то вдруг захотелось громко расхохотаться.

    Но смеяться я не стал. Слишком уж серьёзно, со странной смесью материнской заботы и дружеского сочувствия смотрел на меня взволнованный толстяк.

    – И давно мы с тобой странствуем?

    – Да вот... Как вернулись из Палестины, так и странствуем.

    – Из Палестины?

    – Из Палестины, – значительно подтвердил толстяк.

    – И давно мы оттуда?

    – Четвёртый год тому уж.

    – А что мы там делали?

    И почти не удивился, когда услышал:

    – Сражались с нечестивцами за Гроб Господень.