– Ты тверд как сталь, Роджер. Но и я не такой малодушный. Просто хотел выяснить одну вещь. Ты об этом не говоришь, поэтому спрошу прямо: чего ты боишься?
– Я?
– Да. Тебе снится все время такое, что мне не хотелось бы видеть. Ты перестал смеяться, а когда смеешься, то через силу. Стонешь и мечешься во сне или бродишь остаток ночи без сна. Я все время жду, когда ты мне расскажешь сам, теперь спрашиваю: что тебе известно такого, чего не знаю я?
Генрих прямо смотрел в глаза Херефорда. Но это было не нужно: он не умел притворяться.
– Таких вещей две, милорд. Одну я вам не могу назвать. Другую – не хочу. Но ни та, ни другая никак не влияют на то, что мы собираемся делать.
– Что ты этим хочешь сказать? – Голос его звучал ровно, но из под загара стала проступать краска.
– То, что сказал. Если верите мне, прошу поверить: я не скрою от вас ничего, что вы могли бы своими силами изменить.
Так оно и было. Честер себя никак еще не проявил и опасности для них не представлял. Генрих пока ничего против него не мог предпринять, только, может быть, рассердиться, что тот надумал перебежать на другую сторону. А кроме того, Херефорд ясно видел, что Генрих и без его подсказок хорошо чувствует ход событий. А относительно собственных раздумий о тщетности и своей разочарованности – что он мог сказать Генриху? Предостережения свыше касались его одного, а возможно, были плодом его воображения. Глупо и опасно заразить Генриха его пораженческими мыслями.
– Я верю тебе. Но я спрашиваю не о твоей верности мне, дурак ты этакий, я хочу разделить твои заботы. – Генрих перехватил поводья коня в левую руку а правой тепло и дружески потрепал Херефорда по плечу.
Сердце Херефорда дрогнуло. Пряча и заглушая свои страхи, он зашел слишком далеко. Ему очень не хватало доброжелательного слушателя, не важно даже какого, лишь бы готового посочувствовать. Херефорд открыл рот, приготовился наконец снять с души тяжелое бремя и устремил свой взгляд далеко вперед, чтобы не смотреть на Генриха и не видеть удивления своего повелителя или его презрения за слабость. Но вместо исповеди вдруг крикнул:
– Тревога! К оружию!
За поворотом дороги его взгляд наткнулся на блеск металла среди деревьев. Новая схватка, и опять добрые силы уберегли их от гибели, а когда они были уже вне опасности, о случившемся разговоре так и не вспомнили.
Если лошади отказывались дальше идти, они делали привал. Ели что оставалось у них из припасов, запивали прямо из ручья и в нем обмывали свои раны. Херефорд и Генрих были так измотаны, что серьезного разговора вести не было сил. Они решили обходить замки, чтобы не попасть в ловушку, пройти владения Честера и заночевать где нибудь в охотничьих угодьях. Никто из героев серьезно ранен не был, хотя сильно страдали от ссадин и ушибов, но среди их рыцарей были и раненые, а некоторых им пришлось оставить еле живыми и даже мертвыми. Без ночного отдыха они уже не могли, потери бойцов стали бы еще больше.
* * *
Ожидаемого результата от прогулки Элизабет не получила. Всю вторую половину дня она скакала на коне по лугам и лесам, борясь с желанием скорее вернуться домой, где ее могло ждать новое письмо от Роджера, сильно устала, но так и не успокоилась. Приехав, она взялась еще раз перечитать его послание, думая, не пропустила ли она спрятанного в нем распоряжения. Беспокойство не оставило ее ночью и продолжало терзать на следующий день, сделав ее и без того не слишком покладистый характер просто нестерпимым для окружающих. Она побила служанок, ставших разбегаться при одном ее появлении, дерзила свекрови и отшлепала старшую дочь Роджера, к которой очень привязалась. И тут же она подхватила на руки напуганную крошку, не видевшую раньше от нее ничего, кроме ласки, и сама горько расплакалась.
Леди Херефорд стала внимательно приглядываться к невестке после этого и прислушиваться к ее разговорам, хотя была сильно недовольна тем, что она передала ей содержание только первой части послания сына. |