– Да, – проворчал он, – надо привезти два матраса, положу один на другой и пойду спать, а то однажды кровать сломаю.

– Не надо, дед, матрасы. Вези сразу диван. Не затягивай.

– Я спать, – ответил Саныч, – сама выключишь свет.

– А он мне не нужен, – ответила Эльза, и Саныч, кряхтя, осторожно поднялся, прошлепал к выключателю и выключил свет. Когда он лег, Эльза проговорила: – Вот если бы диван был, я бы встала и выключила свет, а так слезать с верхней кровати долго и неудобно, вдруг она развалится…

Саныч сделал вид, что это его не касается.

– Если я буду храпеть – крикни, – попросил он.

– А ты не храпишь, дед.

– Не храплю? Почему?

– А мне почем знать, спишь крепко, но не храпишь.

– Ладно, хорошо, что сказала, – ответил Саныч и тут же уснул.

Перед самым рассветом Саныч просыпался мгновенно, словно в голове у него был невидимый будильник. Эта привычка появилась у него в первый же день пребывания в этом новом мире. Осторожно, чтобы не потревожить сон Эльзы, он сел на краю кровати и, пригнувшись, чтобы не задеть головой каретку кровати, на которой спала Эльза, на цыпочках вышел из вагончика.

Привычно взглянул на берег и стал ждать, когда первые лучи солнца окрасят верхушки деревьев в нежные, золотистые, пастельные тона. Когда рассвет наконец наступил, Саныч медленно направился к протоке, чтобы справить естественную нужду. В будку туалета он никогда не заходил – предпочитал наслаждаться утренней свежестью на природе.

Стоя у воды, он наблюдал, как тьма отступает под натиском солнца и как его лучи, словно золотые кисти художника, рисуют на горизонте новый день. В этот момент мир просыпался, наполняясь звуками: птахи начали петь, их голоса сливались в мелодичный хор, пробуждая природу от ночного сна. Саныч стоял, погруженный в это волшебное зрелище, чувствуя, как его сердце наполняется спокойствием и радостью от красоты нового дня.

Простояв привычный ритуал встречи рассвета, Саныч направился к помосту. Вытащил ночной улов и кинул в пластиковую двухсотлитровую бочку, которую привез из своих походов по окрестностям. Таких бочек было две. Из одной Эльза черпала воду и грела для своих утренних и вечерних омовений. В другой Саныч держал пойманную рыбу. Деревянная бочка, привезенная им с противоположного берега, служила Санычу для вечернего мытья ног. И за водой строго следила санитарная инспекция в лице Эльзы. В бочках быстро появлялись головастики, и Эльза требовала от Саныча, чтобы он поменял воду. Тот не спорил и выливал воду, уносил бочку к протоке и наполнял свежей водой, приносил обратно легко и непринужденно, словно нес не полную бочку воды, а ведро.

Он разжигал костер, – право пользоваться газовой плитой он предоставил Эльзе, сам все готовил на костре, как и раньше. Потом чистил и потрошил рыбу. Когда поленья прогорали, ставил большую сковороду, вернее, целый противень, наливал масло, резал мелкими надрезами рыбу, солил, валял в муке и жарил. От запаха жареной рыбы просыпался Бро и прибегал к Санычу, крутился вокруг, пищал и требовал еду. Саныч мог управлять маленьким зверьком, и тот каким-то образом его понимал.

– Иди, буди лентяйку, – говорил Саныч, и Бро, сделав стойку, уносился в вагончик. И там начиналась борьба: Бро прыгал по Эльзе, кусал ее за нос и уши, а она пряталась под одеялом. Но шустрый зверек всегда находил возможность проскользнуть вовнутрь и терроризировал Эльзу, пока она не сдавалась. Она скидывала с себя одеяло и кричала: «Да встаю я, Бро, отстань». Зверек тут же убегал, подбегал к Санычу и делал стойку, выпрашивая кусок жареной рыбы. Получив свою порцию, он утаскивал добычу под вагончик, потом на полдня исчезал, исследуя окрестности.