– Ты ни на кого не донесешь, – твердо сказал он сыну. – Того человека посадят в тюрьму, станут пытать, а то и убьют.

Гюнтеру реакция отца не понравилась:

– Папа, я же на еврея донесу!

Руки задрожали, сердце бешено заколотилось – Коль потерял дар речи. Заставив себя успокоиться, он спросил:

– Ты готов донести на еврея без причины?

– Конечно нет, – смутился Гюнтер. – Я донесу на него, потому что… потому что он еврей. Я подумал… отец Хелены Моррел работает в универмаге «Карштадт». Его начальник – еврей, хотя всех убеждает в обратном. На него следует донести.

Коль сделал глубокий вдох и, взвешивая каждое слово, как мясник – дефицитное мясо, проговорил:

– Сынок, мы живем в непростое время. В ситуации трудно разобраться даже мне, а тебе и подавно. Одно нужно помнить, но прилюдно не упоминать: человек сам решает, что хорошо, а что плохо. Он определяет это по жизненному опыту, по наблюдениям за другими людьми, по ощущениям. Он определяет это по подсказкам сердца.

– Но ведь евреи плохие. Не зря же нас так в школе учат!

Услышав такое, Вилли Коль содрогнулся от боли и гнева.

– Гюнтер, ты ни на кого доносить не станешь, – проговорил он строго. – Это мое желание.

– Хорошо, папа, – отозвался сын, собравшись уйти.

– Гюнтер! – снова окликнул Коль.

Паренек застыл у самой двери.

– Сколько человек у тебя в школе не вступили в гитлерюгенд?

– Точно не знаю, папа. Ребята вступают каждый день. Скоро один я останусь играть за евреев.

– Я привела тебя сюда, потому что в этом баре прежде собирались люди вроде нас с тобой.

– Вроде нас с тобой?

– Ну да. Богема. Пацифисты, мыслители и твои коллеги, писатели.

– Да-да, писатели.

– Здесь находил вдохновение Эрнст Теодор Амадей Гофман. Шампанское он пил бутылками, а потом писал ночи напролет. Ты наверняка читал его.

Пол не читал Гофмана, но согласно кивнул.

– Кто из представителей немецкого романтизма ярче Гофмана? Я таких не знаю. «Щелкунчик и Мышиный король» Гофмана куда мрачнее и реалистичнее интерпретации Чайковского. Балет – детская сказка в чистом виде, согласен?

– Целиком и полностью, – ответил Пол.

Он смутно помнил, что видел балет еще в детстве, на Рождество. Сейчас он жалел, что не прочел ту повесть-сказку и не может по-настоящему ее обсудить. Как же ему нравилось просто разговаривать с Кэт! Потягивая коктейль, он думал о «спарринге», случившемся у них по дороге сюда. Он сказал правду: такой спор воодушевлял. За месяцы отношений они с Марион вряд ли поссорились хоть раз. Пол даже не помнил, чтобы она сердилась. Порой, когда рвались новые чулки, она позволяла себе «черт!» или «проклятье!». Но потом она прижимала пальчики к губам, как перед воздушным поцелуем, и извинялась за ругань.

Официантка принесла меню, и они заказали свиные ножки, шпецле, капусту и хлеб.

«Настоящее масло!» – изумленно прошептала Кэт, глядя на желтые прямоугольнички.

Вино Кэт выбрала золотое, сладкое. Они ели не спеша, болтали и смеялись. Потом Пол закурил сигарету. Кэт явно не могла на что-то решиться. Словно обращаясь к студенту, она проговорила:

– После стольких серьезных разговоров не помешает шутка. – Она понизила голос до шепота. – Ты ведь слышал о Германе Геринге?

– Он из правительства?

– Да, самый близкий друг Гитлера.