— Как депутат, я подавал в Уложенную комиссию наказ зауральских башкортов. Но все без толку. Правители с нами не считаются. Вот я и пришел к вам, Ваше величество, в надежде, что вы нам поможете. Я решил поддержать вас.

— Ага, вот значит как, Уложенная комиссия на ваш наказ наплевала… И в чем суть оного? — деловито осведомился Пугачев.

Довольный проявленным с его стороны вниманием старшина Юнаев приступил к изложению содержания наказа.

— Вначале мы напомнили, что башкорты вошли в Рясяй по своей воле. С тех пор наши люди исправно служили, геройски защищали ее от врагов, ходили с русской армией в походы на Азов, в Ригу и Пруссию. Полгода прослужили наши люди на военной линии Оренбурга, и каждый — со своим оружием, парой лошадей и харчем. В том наказе мы просили улучшить положение служилых и жаловались на то, что пришлые люди вотчинные земли у башкир отнимают. А чтобы заводчики, помещики, дворяне и чиновники больше земли наши не трогали, чтобы узаконить то, что у нас осталось, мы потребовали выдать нам бумагу. Еще мы просили подати на воду и ручные мельницы отменить, поскольку они мешают нам земледелием заниматься. И торговать хотим без пошлин… Сами видите, требования наши серьезные, жизненные…

— Да, что там говорить, наказ важный, — заметил Кинья.

Пугачев тоже одобрил.

— Наказ ваш — не блажь. Надобно записывать то, что нам Юнаев рассказывает, — сказал он и протянул Арысланову лист бумаги. — То, что здесь будет написано, войдет в следующий мой императорский указ. Понятно?

— Понятно, — с готовностью откликнулся тот.

— Вот и ладно! — кивнул Пугачев и снова обратился к Бадаргулу: — Ну, господин Юнаев, продолжайте, я вас слушаю.

— В указе нужно отметить, что власти должны учитывать наши обычаи, — Юнаев задумался, собираясь с мыслями. — В четырнадцатом пункте наказа зауральских башкир сказано об управлении Башкирией. Отменить требование испрашивать разрешение волостного старшины или губернатора на посещение родителей или родственников, что в соседних аулах проживают. Требуем, чтобы выдали паспорта, чтобы писарями к башкирским старшинам из числа самих башкортов ставили, а не инородцев, потому как те придумывают невесть что, небылицы всякие.

— А много среди башкирцев пригодных для такого дела? — поинтересовался Пугачев.

— Да полным-полно, Ваше величество! — всплеснул руками Юнаев. — Мы так и написали в своем наказе, что ученых людей в команде у каждого старшины сыскать можно. Это все царские чиновники, это они не хотят наших людей писарями в башкирские волости назначать. Они ведь знают, кто им нужен, и посылают к старшинам всяких соглядатаев. А те обо всем оренбургским начальникам докладывают, о каждом нашем шаге. Мало того, на содержание чужих писарей с самих же башкортов деньги взимают. Вот тебе и справедливость!

— Скажите-ка мне еще вот что, — спросил внимательно слушавший его Пугачев, — какая разница между исетскими башкирцами и теми, что в Уфимской провинции проживают?

— Разница? — удивился Бадаргул. — Мы — один народ. И двадцать второй пункт наказа обсуждали вместе. Это только сказать легко, а я целых пять раз выступал с этим наказом в Уложенной комиссии и подробно разъяснял каждое наше требование. Но нас не слушают. Еще бы, мы ведь против чиновников выступаем, которые на землях наших разбойничают. А цари их покрывают…

— Я ведь не зря про Уфимскую провинцию спросил. Узнать хотел, как вы к старшине Тайнинской волости относитесь, к Ишбулатову Токтамышу. Он вроде тоже депутат. Вы с ним заодно али как?

Юнаев не торопился с ответом, так как испытывал к Ишбулатову двойственное чувство.