— Ай-хай, Салауат-батыр! — приветствовали его соплеменники.

— Сам Салауат-батыр к нам пожаловал!

Слухи о его дерзости, отваге и героических подвигах облетели уже все башкирские жительства. Башкиры стали почитать его как своего вождя. Салават же, как мог, старался оправдать доверие народа. Чем дальше, тем больше крепла в нем уверенность в том, что под его началом башкирам удастся объединиться и отвоевать у чужаков исконные свои земли.

— Мы разобьем войска Абей-батши, — уверял он привечавших его людей. — А чтобы ускорить час нашего избавления, мы должны поднять не только башкортов, но и татар, мишарей, типтярей, сирмешей и чувашей — тех, что в нашем Башкортостане проживают. Плохо только, пока что не все за нас. Кое-кто из казацких старшин против народа на стороне Абей-батши воюет. Да и из простых казаков половина с ними заодно. Из шести десятков тысяч работных шестидесяти четырех заводов лишь шесть тысяч в восстании участвуют. На других заводах многие тоже против бунта. К тому же не все наши башкирские баи нас поддерживают. А сколько тех, кто туда-сюда мечется, не знает, к кому примкнуть! Так что придется нам с вами пока что на свои силы рассчитывать и вести себя очень осторожно.

— Истину говоришь, Салауат-батыр!

— Жизни свои положим, чтобы народ наш и страну нашу от бед-напастей спасти! — с горячностью поддержали зажженные его пламенными речами смельчаки.

Отправив на подмогу Пугачеву очередную партию своих сторонников, вооруженных луками со стрелами, копьями, вилами, косами и дубинами, Салават спешил дальше — поднимать на борьбу жителей других волостей.

В одном из аулов Ногайской дороги он случайно услыхал о том, что отряд походного старшины Тамьянской волости полковника Каскына Хамарова после взятия Табынска готовится к наступлению на Уфу, и тут же решил наведаться к нему. Стремясь поддержать боевой дух соратников, Салават в дороге пел. И песня его звучала, словно оран:

Формирование войска под Уфой происходило в деревне Чесноковка. Добравшись до места, Салават соскочил вниз и, всучив поводья коноводу, первым делом разыскал Каскына Хамарова, руководившего уфимским повстанческим центром.

— Как живешь-здравствуешь, дускай?

— Пока терпимо! — улыбнулся Каскын, протягивая Салавату руку, и тут же спросил без обиняков: — А ты что тут делаешь? Неужто тоже захотел в наступлении на Уфу поучаствовать?

— В самую точку попал! Вот только хватит ли у нас сил?

— Силы-то немалые, — ответил Каскын. — В моей команде, кроме башкортов, мишари, татары да сирмеши есть, даже крестьяне-урысы Казанской дороги. Уфу мы уже окружили. Никого не впускаем и не выпускаем. Тех, кто пытается оттуда выбраться, отстреливаем. Простых солдат стараемся оставлять у себя.

— А кто Уфу обороняет?

— Гарнизон, воевода Борисов… — начал было перечислять Каскын и вдруг оживился: — А ты знаешь, что про нас пишут? — Сказав это, он зачитал касавшиеся башкир места из донесения, посланного из Уфимской провинциальной канцелярии в Сенат: — «…башкирцы уфимского уезду большими толпами под самым уже городом и не более как десяти верст на лошадях верхами и проезду никому не дают… И осталось ожидать их башкирского скорого нападения и на самый город Уфу».