— Целуешь — как жалишь!

13. Кодекс охотника

Бинна Бирон поставила картонку на мольберт, чуть отошла назад. Контур намечен, можно приступать и красками. Река, заметённая снегом, и посреди реки, возле лунок, трое рыболовов. И крепость Петропавловская позади, туманная, страшная, как призрак неизбежно грядущего.

Две девицы-камеристки, косоглазенькая Кетхен и чернавка Софьюшка, раскрыли краски и приготовились подавать хозяйке по команде тряпочки, кисти и баночки. Кетхен помогла Бинне надеть передник, повязала бант из тесёмок на тончайшей талии. Учёная Софьюшка подала первую, широкую, кисть — для фона.

— Генерал-полковник и кавалер, Густав фон Бирон! — объявил с порога дворецкий.

— Проси! — кивнула Бинна, обмакивая кисть в свинцовый серый.

По коридору зазвенели шпоры, так, цокая коготками, приходила когда-то борзючка Флорка. С таким же несмелым «цак-цак» по паркету…

— Здравствуй, сестрица. Вижу, я не вовремя?

— Что ты, Густель, я всегда тебе рада, — ответила Бинна, полуобернувшись от картины и тут же поворотясь обратно. — Ты всегда разгоняешь мою меланхолию.

Густель подошёл, встал позади неё (о, это робкое «цак-цак» за её спиною!).

— Я, кажется, узнаю твоих рыболовов, сестрица. Справа сидит банкир Липман, посередине папа нуар Ушаков, а слева — это тюремный асессор, некто Хрущов, он у этих двоих на посылках.

Густель заговорил по-французски, чтобы не поняли камеристки. Он говорил с немецким акцентом, грязнейше, грубо, в точности как его старший брат.

— Ты шутишь, Густель! — сдержанно рассмеялась Бинна.

Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.

— Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.

— Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.

— Я принёс его тебе назад.

Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.

Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.

— Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.

— Фройляйн, подите вон, — по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.

Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку — та коротко кивнула — и топоча убежали за дверь.

Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.

— Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?

Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.

Он был младше брата на пять или семь лет — Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.

— Что ты такое хотел, Густель?

— Я люблю тебя, сестрица.