— Давайте выйдем отсюда, — сказал ровно и весело Климт. — Скоро прибудет свадебная процессия, а лекари — не того полёта птицы, чтобы гулять в ледяном дворце у всех на глазах.

Он стоял в столбе разноцветного света, в облаке мельчайших снежинок, почти невидимый в слепящей радуге, как в плотной тени, совсем как тот, другой, когда-то давно, в варшавском костёле, в пыльном отсвете витражной розы.

— Что ж, идёмте, — согласился Ван Геделе и первый пошёл прочь.

Они остановились, не дойдя до бочек, возле чаши из чёрного льда.

— Знаете, для чего такие чаши, коллега? — спросил Ван Геделе. — Чтобы собирать в них слёзы.

— Ну, эта, наверное, всё-таки для огня, — покачал головою Климт. — Отчего вы ещё не в клубе? Я всякий раз на собраниях кручу головой, выискивая новое лицо, и каждый раз узнаю, что вы ещё не приняты.

— А кто осмелится меня рекомендовать? — спросил Ван Геделе с усмешкой. — Кто настолько добр или храбр, чтобы дать рекомендацию третьему Леталю?

— Если желаете, я вас рекомендую… — На морозе ресницы Климта сделались белыми, иней лёг на ворот бобровой шубы, как борода рождественского деда. — Вы же не дёргаете висельников за ноги, как это делал в молодости Исаак Ньютон?

— Вы знаете, что в крепости не вешают, — ответил Ван Геделе со сдержанной злостью.

— Да, вы правы, я это знаю. Удивительно, что и вы, и ваш начальник, господин Ушаков, оба столь несозвучны вашей общей недоброй славе, оба изысканные кавалеры и с подведёнными глазами…

— Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, — ответил Ван Геделе. — И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.

— Ему нет дела, — ответил Климт, — до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно — увижу вас.

Вдали послышались барабаны, трубы и флейты, и с набережной скатились первые скороходы.

— Едут! Едут!..

Шпионы и гвардейцы тут же оживились, отпрянули от бочек и приготовились нести каждые свою службу.

Царский поезд тянулся по набережной медленно, текуче, словно хвост дракона в отливающей золотом двенадцатизвёздной чешуе. Катились санки, топали скороходы, танцевали под кавалерами горячие капризные жеребцы. Балетницы, посиневшие от холода, на передвижных платформах прыгали в плюмажах — антраша руайяль, антраша труа, антраша катр. Надувал щёки военный оркестр — гремели бравурные трубы, грохотали грозные барабаны, плакали тревожные флейты. Позади поезда, в самом его хвосте, осторожно, чтобы не перекричать оркестр, распевалась парочка оперных прим, кастрат Медео Модильяни и сопрано Чечилия Пьюго.

Во главе процессии вышагивал старик-слон, и на плечах его покоился шатёр с новобрачными, синие носы их время от времени любопытно высовывались наружу. Следом за слоном катились царские санки, с герцогом Курляндским на запятках, потом — саночки бироновские, с Бинной и герцогским приплодом, третьими — саночки брауншвейгские, с принцем Антоном и принцессой Аннушкой Леопольдовной. В четвёртых помещались Мюнихи и Менгдены, кубло змеиное.

В пятых саночках ехали две гофмейстрины, обер и простая, Нати Лопухина и Рада Юсупова. Позади, на запятках, стояли два Степашки Лопухина, два чёрных херувима, и перешёптывались, и хихикали, по очереди отхлёбывая из фляги. Нати и Рада, сощурясь, вглядывались в кавалеров впереди, каждая в своего.

— Молон лабэ, — вдруг сказала Нати, склонившись к Раде, к самому её жемчужному ушку, — хватит глядеть на него и облизываться.