Доктор извлёк из-за пазухи железную таблетницу и отдал Плаксину.

Тот взял недоверчиво.

— Что, яд?

— И вы туда же, — доктор вздохнул и вдруг уселся верхом на стул-седло. — Как вы мне все надоели с этим! К кому ни придёшь — каждый напомнит мне, что я служу у отравителя.

— Ещё скажите, и гарема у вашего графа нет? — ехидно спросил Цандер.

Лёвенвольд славился в Петербурге знаменитым своим гаремом, состоящим из балерин и певиц, — неудивительно, что некоторые завидовали.

— Гарем есть, — признался доктор, — но изрядно поредевший. Осенью его сиятельство сильно болел, думали, помрёт — так он выписал всем своим девочкам вольную. Но трое из них остались — сказали, что с ним всё равно жить лучше, чем непонятно где и с кем. Вот вы смеётесь, а слуги его любят.

— Ещё бы! Особенно Кейтель, — вспомнил Цандер.

— И что смешного? — не понял доктор. — Кейтель служит их семье бог знает сколько лет и похоронил уже этих Лёвенвольдов тоже бог знает сколько — и отца, и брата нашего графа, и его дядю. Вот вы веселитесь — а граф прислал меня к вам, беспокоился о вашем здоровье. Напрасно, по-моему.

— Вы мне хотите доказать, что он добрый человек, или себе? — догадался Цандер.

— Никому, — встал доктор с седла, накинул шубу и взял трость. — И он не добрый человек. И не злой. И судить других — не наше с вами дело. Выздоравливайте.

Доктор ушёл, Цандер вытащил из таблетницы белую пилюлю и проглотил — без воды. Пилюля комом встала в горле. Цандер откинулся на матрас и тревожно задремал — до следующего шпионского визита. Фейерверки — или кровь в висках — грохотали беспощадно.

Следующий шпионский визит состоялся уже поздно вечером — к больному заявился брат Волли. Цандер проснулся, вспотевший и с кружащейся головою — Волли тряс его за плечо и тревожно заглядывал в лицо — не помер ли?

— Как же ты питомца своего оставил? — не поверил Цандер. — Праздник в разгаре, опасностей не счесть…

— Это ты про патрона? — переспросил Волли. — Он, злой как чёрт, стоит за троном своей хозяйки, и пятеро моих ребят смотрят на него во все глаза из пяти углов. Из четырёх, вернее. Один — смотрит сверху из балдахина. А тебе, я вижу, лучше.

— Ох, не спрашивай, — вздохнул Цандер и сел, — то огонь, то озноб. Лекарь был, сказал, буду жить.

— Но недолго?

Волли привычно уселся на барабан и вытянул ноги.

— Бог весть. Как там пиита придворный? Жив, выступил? Князь Волынский его, говорят, здорово трепал.

— Я уходил — пиита как раз читал, в маске и накрашен, так что фингалов не видно. Стихи у него, конечно… Я в русском не смыслю, но в приблизительном переводе — кажется, дерьмо. Штелин лучше. Но все изволили хохотать — кроме нашего, конечно, он, как всегда, как туча.

— Кажется, я знаю, из-за чего…

— Ты еще не всё знаешь… — Волли потянулся, хрустнув пальцами. — Тепло тут у тебя. А я намёрзся на своем наблюдательном посту. Там на реке построили такие вышечки, как на каторге, за заключенными с таких следят. И гвардейцы с них за порядком наблюдали. Ну и я с трубой подзорной, куда же без меня. Чуть не околел…

В голосе Волли мелькнула завлекательная интонация начинающего повествование сказочника, и Цандер спросил с интересом:

— И что ты увидал со своей вышки?

— О-о!.