После услышанного сегодня Цандер не сомневался — со дня на день арестуют Базиля, и тот, спасая сынишку, заложит хозяина с потрохами. А ведь карла Федот докладывал, что в доме у Волынского собирается странная компания и обсуждает — прости господи — переустройство общества. А зная наше общество… Короче, пахнет подобная затея не чем иным, как дыбой и плахой. Прав Волли, егермайстер покойник. Уже потому, что дюк Курляндский прежде всего охотник и смотрит на подчинённых, как на собак в своей своре. Если собака охромела или запаршивела — её попросту пристреливают, без жалости и удовольствия. Таков уж кодекс охотника.

В подобные моменты Волли жалел, что нельзя и в русской церкви поставить такую же вышечку — как на каторге, с которой надзиратель глядит на заключённых.

Шёл торжественный молебен, и стоять за спиной у патрона Волли не имел никаких прав — запрещал регламент. Ребятишки его томились поодаль, возле колонн, а сам Волли — как гриф в гнезде, как дирижёр над оркестром, скорчился на неприметном балкончике над самым амвоном. Не всматриваясь, — его было и не разглядеть, — подчинённые знали, что он там, и ловили каждое его движение.

Русские попы поначалу были против, не хотели пускать Волли за амвон, в свою святыню, но начальник охраны его светлейшей милости — не кот начхал, и пришлось смириться, и пустить, и терпеть, и даже соорудить на подоконнике загородку, чтобы Волли не виден был над толпою, подобно вознесшемуся духу. Подзорную трубу в гнездо взять не вышло, сам Волли еле поместился, но острый глаз позволял ему и без трубы разглядеть первых лиц, стоящих в первых же рядах.

Герцог его возвышался, как султан, в окружении трёх своих женщин — двух жён, венценосной и обычной, и потенциальной невесты, цесаревны Лисавет. Волли оценил, как дурно выглядит сегодня государыня — вот ведь бедняга, столько лет слушалась докторов, никогда не ужинала, почти не пила вина, и всё равно нутро, застуженное в бедные годы в холодном митавском замке, дало о себе знать.

«Жаль её, добрая у герцога была хозяйка!..» — подумал Волли о ней, как уже о мёртвой.

Он перевёл взгляд на своего патрона — тот стоял с молитвенником и крестился, как лютеранин, под ненавидящими взглядами множества православных патриотов.

Волли представил, как будут смотреться вместе герцог и Лисавет, и ведь представилось неплохо — он весь такой демонический и мрачный, а она — воздушная и белая. Дай-то бог. Лисавет не сводила глаз с третьего певчего в ряду, и певчий на неё в ответ поглядывал, и Волли сердито подумал русскими словами:

«Баба — дура».

Всё-таки герцог и певчий — они как афедрон и палец.

Бинна фон Бирон не крестилась ни по-русски, ни по-лютерански, никак, просто стояла, опустив глаза, чуть поодаль от августейшей супруги собственного мужа. Она и не посмела бы поднять глаз от молитвенника — совсем рядом с нею, в опасной и сладостной близости, замер в красивой позе начальник почётного караула, генерал Густав. Её запретная тайна. Как тут поднимешь глаза? Бинна не сводила взгляда с молитвенника и беззвучно бормотала священные стихи — и Волли, читавший по губам, вдруг понял, что шепчет она по-немецки, молитву о смирении, и об отказе от себя, во имя главной цели.

Волли обвёл взглядом толпу разряженных придворных и остановил взгляд на святой троице — Лопухина, Лопухин, Ягужинская. С ними сегодня обретался и младший Лопухин, красавчик Степашка. Впрочем, отец и сын Лопухины похожи были, как братья-одногодки, даже одеты в одни цвета. Лопухин-отец сходство с сыном явно подчёркивал, и явно гордился, что Степашка — копия его. Ещё бы, единственный его сын от собственной жены, остальные шестеро всего лишь признанные бастарды.