— У меня до тебя Петька был, Захаров… Тоже изъяснялся, как пиита. Не томи, Волли, не мучай больного.

— Да я специально забежал — поведать тебе, развлечь, чтоб ты не скучал, — оправдался Волли и начал свою повесть: — Ты же знаешь, что за дело у меня — смотреть, чтобы к патрону нашему никто не подкрался и не тюкнул. Ну, я стою, значит, смотрю, заодно вижу, как ребята мои расставлены — и, чёрт возьми, хорошо они расставлены, молодец я. Вся шушера придворная сидит в своих санках, смотрит на представление — ту часть, где ещё у них шествие, какие-то дуры с плюмажами, типа они лошади, но на самом деле это бабы… Короче — Е. И. Вэ сидит в своих санках, наш дюк, как ему и положено, стоит на запятках, на своем законном месте согласно этикету. Все довольны, санный поезд ползуче едет — впереди монаршие сани, позади хвост придворных. Актёры играют, бабы в плюмажах скачут. Впереди ведут живого слона…

— Дай угадаю — слон наступил…

— Не перебивай. Наступил отнюдь не слон. Откуда ни возьмись вылетает наш обер-егермайстер, организатор всей феерии — и что ты думаешь? Возносится на запятки царских санок, как будто там ему и место. А место это, к слову сказать — законное, согласно этикету, место жениха либо супруга царствующей особы. Это по регламенту. Представь, как нашего дюка перекосило — он и прежде всё переживал, что его подсидят, а теперь он понял, что дождался. Он даже не смог держать лицо, весь затрясся, как холодец.

— А егермайстер? Сиял?

— По-моему, он даже не понял, что натворил — этикета толком не знает, дитя природы, петровский птенец, сумасшедшая звезда. Е. И. Вэ ему благосклонно улыбалась, так он лучился, показывал на слона, очаровательно шутил. Я слов не слышал, но пантомима была забавная — злой чёрный герцог и его блестящий сияющий соперник. Князь, простая душа, даже положил свою руку на руку герцога — и тот не отдёрнул руки, так оцепенел от ярости. Я всё ждал, что пар повалит вот-вот у дюка из ноздрей, как у коня. Цандер, поверь моему слову — егермайстер покойник.

— Он стал покойник ещё вчера, когда лупил пииту в герцогском доме. Теперь же он просто кол в себя вогнал, — почти сочувственно вздохнул Цандер.

Настроение его улучшалось — боль в горле смягчилась, и подступало обещанное доктором отхаркивание.

— Знаешь, если собака запаршивела, она перепортит всю стаю. Хороший охотник пристрелит её без жалости. Правда, и без всякого удовольствия.

— Еще бы, собственную-то креатуру, с таким трудом высиженную, — понял намёк Цандер.

— Ты еще докладываешься гофмаршалу? — вдруг спросил Волли.

— Сегодня прогулял, по болезни. А так — да. Но он меня не читает. Он чего-то непонятного хочет — вроде и того же, что герцог, да не совсем. И лекарь мой сегодняшний был — от него.

— Он хочет, чтобы остался герцог — и возле него был всего один человек. Он сам! — Волли встал с барабана и поправил на голове шапку. — Тепло у тебя. Аж лоб вспотел. Навестил тебя — пойду обратно, задам ребятишкам шороху, чтоб не унывали. Ты тоже не унывай, Цандер, выздоравливай.

Волли убежал, и Цандер с удовольствием вытянулся на матрасе. Он подумал, что эту ночь он проведёт дома, нальёт в бочку горячей воды и будет сидеть в ней, пока не отмокнет от грязи. И завтра проснётся чистый и свободный от своей болезни. Нужно приходить в себя и как можно быстрее — впереди горячая пора.