Рене Лёвенвольд зажмурился и чихнул, столь сладко и самозабвенно, что над локонами его поднялся столб золотистой пудры.

— Если ты страдаешь, я отодвинусь.

Лёвенвольд сидел на кушетке, а хозяин дома, Андрей Иванович Остерман, расположился совсем рядом в кресле-качалке. И лелеял в объятиях кота по имени Варвар, здоровенного и весьма пушистого — тут расчихаешься. Кот в объятиях пыхтел, и пел, и пух терял, как московский тополь.

— Хайни, я потерплю, — отвечал Лёвенвольд. — Я знаю Варвара, ты скоро ему наскучишь, и он сбежит. Он мизантроп, как наш месье Бирон, и подолгу никого не любит.

— Что ж, тогда продолжай.

Лёвенвольд устроился поудобнее, прежде чем продолжать. Сбросил туфлю, подтянул под себя ногу, обнял колено переплетёнными пальцами. Здесь, в доме Остерманов, он порою ощущал себя более дома, чем в доме собственном. Бардак, и весело, и легко, и не нужно держать лицо и строить из себя бог знает что, довольно всего лишь оставаться собою.

— Тёма продулся со своим «Представлением», — сказал Лёвенвольд с удовольствием. — Матушка выслушала его, а потом отчитала, как ребёнка. Такие рекомендации впору давать государям совсем уж юным — вот что она ему ответила, и поделом. Он всё поставил на эту карту и проиграл.

— Артемий Петрович живёт в своём клубничном мире… — Остерман почесал кота за ухом, и Варвар благодарно взмурчал. — Предложил государыне переломить хребет системе, которую она строила своими руками десять лет. Предложил начать с нуля — женщине, и притом больной смертельно. Она высчитывает, как безболезненно завещать активы, а наш Артемий Петрович предлагает ей всё уничтожить и выстроить заново. Прожектёр, глупыш, крошка Тартюф…

— Тёма поссорился с герцогом ради своей записки. Стоило ли того?

— Я слышал, что наш министр уж приглядел себе нового патрона — Волынского видели в приёмной у Мюниха. И герцог теперь об этом знает, что клиент его переметнулся. Ставка сделана, и ставка принята.

— А мы с тобою на кого поставим, Хайни? — Лёвенвольд хитро прищурился и — проклятый кот! — тут же потёр нос. — Есть три регента, потенциальных. Принц Антон, тот самый Мюних и наш любимый герцог. Впрочем, Антона, наверное, вычёркиваем за полное ничтожество?

— Пожалуй, — согласился Остерман. — Недаром пажи рифмуют его с картоном, а гардемарины и с чем похуже. Глуп, напыщен, ни на что не способен. Вычёркиваем.

— А двое других?

— Ты же сам знаешь ответ, Рене. Есть оперный злодей, обычно это самый писклявый певец во всей труппе, злодеев почему-то доверяют петь контртенорам. Это актёр, он на сцене изображает негодяя, а потом идёт домой и живёт как все. А есть злодей настоящий. Он лично пытает на допросах, он уморил голодом половину армии, оттого, что его фаворит нагрелся на поставках. Он носит шпоры длиною в локоть, чтобы больнее ранить лошадь. Узнаёшь?

— Наши кандидаты, первый — месье Бирон, второй — Мюних.

— И которым, по-твоему, легче будет управлять?

— Никоторым, — фыркнул Лёвенвольд. — Один капризный дурак, другой злобный дурак. Мюних рвался было дружить со мной, чтобы хоть сколько-то нравиться фрейлинам. Но затея провалилась — женщины при дворе не такие дуры, чтобы соблазниться танцующей коровой.

— Я выбрал другого, — просто сказал Остерман. — И у тебя появится веская причина, чтобы прекратить, наконец, ныть и заняться делом.