Канцелярист просушил листы протокола и куда-то с ними унёсся. Цандер подумал, что и на очной ему следует поприсутствовать — да, в конце концов, ему попросту сделалось интересно, чем дело кончится. Выгонят, так выгонят, а попытка не пытка.

— Мне велено быть, — проговорил он, обращаясь к дознавателю.

И Базилька тут же влез:

— Господь с вами, спугнёте Тёмочку! — вскричал он взволнованно. — Он вас знает, вы всё погубите!

— Так пойдёт?

Цандер накинул на лицо капюшон своего чёрного плаща.

— Да мне-то что, — обречённо пожал плечами дознаватель, — идите, раз Андрей Иванович разрешает.

В дверь просунулась голова Кошкина:

— Ждут на очную!

Гвардеец воспрянул ото сна, брякнул ружьем, свидетель поднялся с места и привычно заложил руки за спину. Даже в своих кокетливых туфельках он был конвойному всего лишь по плечо.

Дознаватель скомандовал:

— На выход.

И они пошли, Цандер плёлся замыкающим. В коридоре было пустынно, лишь у одной из дверей топтался караул. Туда-то и свернула процессия.

За столом в кабинете сем сидели сам Андрей Иванович Ушаков, великий инквизитор, и неизменный асессор Хрущов, а перед ними на стуле, под конвоем — обвиняемый, павший министр Волынский. Дознаватель уселся за стол третьим, пристроил рядом на уголок своего канцеляриста, указал на место свидетелю с его конвоиром. Неприкаянно остался стоять только Плаксин в капюшоне — но он слился со стеной, и почти успешно, по собственному мнению.

Свидетель и обвиняемый несколько секунд неотрывно смотрели друг на друга, и Базиль не отвёл глаза, наоборот, улыбнулся как-то хищно и сощурился совсем уж в узкие щелочки. Министр задрожал — нет, пожалуй, не от страха, от гнева и волнения. Он хотел было что-то сказать своему возлюбленному убийце, но тут взгляд его скользнул по неподвижной фигуре Плаксина, закутанного с ног до головы в чёрный таинственный плащ. Перемена была внезапной — лицо обвиняемого озарилось, красивые брови взлетели, глаза широко раскрылись, и он воскликнул одновременно с ненавистью и надеждой:

— Наконец-то, Эрик! Прекращай уже этот блядский балаган! — министр привстал со своего стула и весь устремился в сторону Плаксина. — Поиграл, и хватит. Знаешь, как у нас говорят — чёрт-чёрт, поиграй да и отдай.

Конвойный с материнским терпением усадил обвиняемого на место, а Плаксин, проклиная себя за склонность к экспромтам — но так и просился же этот жест, — сбросил с головы капюшон и проговорил с нарочитым немецким акцентом:

— Это ошибка, ваша светлость. Вы обознались.

Цандер знал уже, что сейчас его с допроса попрут.

И тотчас же господин Ушаков проговорил отстранённо, тоном ледяным и казённым:

— Посторонний на допросе. Вывести!

И гвардеец принялся выталкивать Цандера вон.

— Погоди, шпион! — обвиняемый опять поднялся со стула. — Передай ему, своему хозяину, одно лишь слово. Единственное — Балтазар! Пусть знает — я и с эшафота не побоюсь огласить его позорные тайны, пусть подумает, прежде чем так запросто оборвать нашу партию!

«Балтазар — это царь, то ли персидский, то ли иудейский. Или один из волхвов?» — попытался вспомнить выдворяемый Цандер.

Цандер побродил недолго по коридору перед дверью — гвардейцы узнали его и смотрели с неприкрытой ненавистью. Цандер знал, что в гвардии у павшей звезды немало сторонников — наверное, эти были как раз из них. И охраняли, бедняги, допрос низвергнутого своего кумира…

Цандер спустился в караулку, где народ оказался к нему куда лояльнее. Дежурный налил ему чаю, и в чай плеснул даже каплю водки — пожалел всклокоченного тощего немца.