Позади гобеленового полотна было душно и осязаемо пыльно. Сквознячок гулял по ногам. Ливен пробрался по шпионскому пути, совсем не задевая тяжёлых полотнищ, в полной тьме — из зала едва светило, тонкие лучики тянулись из отверстий, проверченных в гобелене для любопытных шпионских глаз. Ливен встал на цыпочки и прильнул к одному такому глазку.

Он увидел зал, почти без света, с одной масляной лампой у стены, где портреты. От лампы ложился на полотна дрожащий ореол, оживляя восковые надменные лики. Под самым большим портретом, матушки-царицы в полный рост, и колыхалась в воздухе тёмная фигура, и в самом деле, по-над полом. Точно такая же матушка-царица, как на портрете, в точно таком платье, и в такой же мантии, и с такой короной. И с лицом незамысловатого письма, манеры Луи Каравака. Привиденье…

Ливен испугался бы привидения, если бы только третьего дня он не видел подобное же диво, точно так же вышедшее в доме графа Лёвенвольда из портрета покойного посла Карла Густава. То привидение вот так же поколыхалось над полом, да и истаяло. Повисело немного в воздухе — и увы. И граф Рене так рыдал…

«Модеста, — подумал Ливен, — мать её, Балк. Она ведь где-то тут, поблизости. Не здесь ли, за шпалерой?»

Он повертел головой, отыскивая глазами авторшу чудесного призрака, но за шпалерой царила полная, бархатная темнота. И только нежными пачулями веяло в воздухе, сквозь пыль и клоповый дух. Ливен пошёл на запах, как гончая. Он краем глаза следил, что делается в зале, сквозь крошечные окошки, проверченные шпионами в гобеленовом полотне. Как топчутся на пороге пажи, как реет над полом призрак, и пляшет в лампе огонёк свечи. Ливен двигался бесшумно, крадучись, и вдруг влетел в бархатной темноте — в настоящий бархат, в кружево, и кудри.

— Модеста?

— О, Анри! — выдохнула она бесшумно, рыбой биясь в его ладонях. — Тише, тише, не замай…

— Кто привёл тебя?

— Мон филь… Тише, тише.

Дочка, значит. Дура — заказчица спектакля. Едва от зарева народ отошёл — теперь новые слухи наготове. Дуры, дуры, мало вам. Ливен отодвинул от себя ведьму.

— Убирай это, — прошипел.

— Сейчас — она сама. Тише, тише…

Пахло от неё вином и духами, и на тонком запястье звякнул амулет — Ливен нечаянно задел его. Он вздрогнул, побоявшись выдать себя, и тут же в зале послышался шум, и голоса, и тяжёлый шаг.

И Ливен, и Модеста одновременно припали к шпионским глазкам. В зал вошёл герцог, в серебристом знаменитом халате — он весь сиял, как живая свеча. Матушка-царица, настоящая-живая, в чепце, в домашнем платье, стояла, опираясь на герцогскую руку — они были с ним одного роста. Ливен острым глазом тут же подметил, как отличается царица от своего призрачного с-картины-двойника, насколько она теперь старше и хуже.

Пажи, офицеры, отважная карла — толпились за спиною августейшей четы, и не смели пикнуть. На шум подбежали и два-три золотых болвана из театра, из Дворцовой конторы. Тоже переминались с глупыми личиками.

— Ты смерть моя? — спросила царица своё молодое отражение, отважно, громко, вытянув к нему трясущуюся руку.

И призрачная бестия — не снесла, рябью пошла, задрожала, истаяла в воздухе.

— Ну вот! — рассмеялась беззвучно за шпалерой Модеста, мать её, Балк.

Царица повернулась и пошла прочь, в живом коридоре расступившейся челяди. Герцог устремился за нею, лишь оглянувшись на портрет.

Кажется, он, как и Ливен, кое-что понял.

— Дура, — повторил Ливен сердито, — не её смерть была, твоя. Вот увидишь.

И побрёл по тёмному коридору от Модесты, и от дурного сего спектакля, уже не боясь зацепить ненароком полотно.