— Мене, мене, текел, упарсин, — поправил насмешливо смертник, бывший министр. — Но речь не о библейском Балтазаре… — Он повернул голову к двери и произнёс в ту сторону, громко и отчётливо: — Мой Балтазар ведь не человек.

— А кто?

— Лошадь, — и смертник рассмеялся, морщась от боли.

Доктор вспомнил, что и Иван Долгорукой перед казнью от пыток повредился умом. И этот, бедняга, видать, тоже того… Всплыли в памяти и лёвенвольдовские письма про доброго старого Фалькендштедта, который ездил на новгородскую казнь с единственной целью.

— Если угодно, я навещу вас перед казнью, и вы поведаете мне про лошадь, — сказал доктор вполголоса. — Как помните, Фалькенштедт в Новгороде обречённых навещал…

— Я понял. Приходи, — перебил его пациент, видать, тоже вспомнил. — Прощай, спасибо.

Доктор встал, поклонился и направился к выходу. Дверь тотчас заклацала, отпираясь, и долго клацала, кто-то терзал замок неумелой рукой. Когда доктор вышел, возле камеры не было ни гвардейцев, ни Аксёля — они топтались в самом конце коридора. Зато доктора Ван Геделе поджидал душистый и весёленький папа нуар, господин Ушаков.

— Хитрююга, — пропел он весело, — и добряк ты, Геделе. За то и люблю.

И нежно потрепал доктора по щеке, щекоча ароматными длинными кружевами.

Полицейский дознаватель Ливен, обладатель ёмкого прозвища «Пять тузов», играл в карты с гвардейцами в дворцовой караулке. Игра экарте, прежде забава высшего двора, добралась и до простых людей, и Ливен, про себя веселясь, наблюдал за попытками служивых перенять придворный лицемерный спектакль, тончайшее переплетение блефа и риска. Увы, ребята не вывозили… Они матерились и выдавали себя, бездарные притворы. И Ливен читал их, как строки книг, попутно считывая и другие пароли. Ведь он пришел сюда ещё и шпионить.

В последний месяц, после ареста мятежного министра, в городе занялось подозрительное трепетание умов. И сквознячок веял именно из этих вот дворцовых караулок. Дознаватель Ливен, флегматичный, добряк, дружный со всеми, напросился к офицерам на полуночное экарте, чтоб приглядеться к мятежникам и потом уже сделать и собственные ставки. Он ещё не решил, за кого сам пожелает играть.

— Братцы, братцы, айда наверх! — в караулку влетел запыхавшийся поручик с ночного поста, весь как взведённый курок. — В тронном зале царица ходит, и не по полу, по-над…

— И? — Ливен первый поднял голову от карт. — Не спится матушке, гуляют.

— Матушка почивают, у спальни час как караул менялся, — глубоко дыша, пояснил поручик. — То другая матушка, не наша, не та.

— Полундра, — почти прошептал Ливен матросское словечко, подкрутил ус и встал от стола, сложив карты в карман. — Что ж, стоит и взглянуть.

Ему не полагалось не то, чтоб глядеть, даже ходить дальше караулки. Но наглость, как говорится, второе счастье. Если человек уверенно встаёт, и идёт навстречу опасности первым, кто его остановит?

Возле входа в тронный зал толпились уже юнкеры ночной смены, два офицерика и даже одна бессонная карлица.

«Разнесут, — мрачно подумал Ливен, — поутру по всей столице, как оспу».

Он не пошёл к двери парадной, отыскал глазами дверку для слуг, и скользнул туда, чтобы сразу и за шпалеру.

Позади гобеленового полотна было душно и осязаемо пыльно. Сквознячок гулял по ногам.