Он не вернулся в караулку, прошёл в антикамору позади царской спальни — всё равно сейчас никто не следил. Все забегали, забегали, как всполошённые куры…

Герцог сидел за столиком, раскладывал пасьянс. Он частенько тут сидел, в антикаморе, у матушки под дверью. И Ливен, хоть и не дворцовый был человек, это знал.

— А, Cinqas, — герцог назвал Ливена по шулерскому прозванию, он и имени-то его не ведал, помнил кое-как по игорным притонам, — какими судьбами? Ну, спроси, спроси же, отчего я не с хозяйкой?

Герцог явно был не в себе — амикошонский тон его, и дрожащие руки.

— Не того я полёта птица, ваша светлейшая милость, — легко поклонился Ливен. — Я всего лишь желал удостовериться, что мы с вами читали одну поэму и слыхали одну мелодию.

— Да не размазывай, — герцог отмахнулся и заодно уж стряхнул на пол рукавом и карты. — Я понял всё. Балкши игрались… А что толку? Были слухи, станут новые слухи. Я устал бороться, как тот рыцарь с мельницей — пусть крутится, пусть мелет. Helas…

Ливен опять поклонился, уже на прощание. Герцог Курляндский, этот демонический временщик, в личном общении отчего-то всегда потерянный и нестрашный, ему нравился. Ливен однажды играл с ним на одну руку — так уж вышло. И высочайший партнёр его неплохо читал колоду, и не был ни груб, ни надменен, игрок как игрок. И остался в хороших плюсах, не оттого, что шулер, как сам Ливен, а оттого, что умел гениально угадывать, как заточен стос. И Ливен с тех пор слишком зауважал его, чтобы показательно лебезить и льстить.

— Прощайте, ваша светлость.

— Погоди, — сердито проговорил герцог, прикусывая завитой локон. — Ты же из этих, из ушаковских? Скажи папаше, чтоб чёрную карету — и за дурой Модестой, старой Балкшей, и на съезжую её, к чертям, чертовку…

Ливен согласно кивнул и вышел.

«Не её смерть была, твоя».

Доктор Ван Геделе женился на Аделине Ксавье.

Пастор, бироновский Фриц, поженил их очень быстро. Святой отец торопился, опаздывал, глядел в сторону и на дверь, ведь уже в десять пополудни ему предстояло исповедовать хозяйку, герцогиню Бинну. Пастор отбубнил положенное, досадливо моргая, выслушал их клятвы и улетел. Кажется, Яков ещё и не надел Аделине кольцо на палец — когда пасторская карета, звеня бубенцами, уже откатилась от крыльца.

Доктор поцеловал невесту, и невеста тотчас поцеловала его в ответ сама.

— Папи, я спать, — решительно объявила тем временем Оса, и Лукерья, усмехнувшись, повела девочку укладываться.

Брачная грамота, со скрупулёзно расписанными молодожёнскими финансами, лежала на столе. Тёплый воздух от печки заставлял её дрожать, как живую. Печь топили… Было уж лето, но столь холодное — в оврагах по сей день лежал снег, и в реке ещё плавали кристаллики льда. Ледяное лето, передёрнутое ознобом то ли от сквозняков, то ли от предчувствий.

— Вы же не уедете сегодня в свой дом? — спросил доктор, удерживая в своей Аделинину руку.

— В первую же ночь? Конечно же, нет, — рассмеялась его жена. — Вы и вправду чересчур либеральны. Пойдёмте спать.

Пойдёмте спать… Отчего-то ему до последнего не верилось. Яков, наученный и измученный прежним горьким опытом, этот свой брак не удерживал в кулаке, напротив, отпустил, как бабочку на раскрытой ладони, хочешь — лети.

А она осталась.

За окном ветер гнал небывалые летом снеговые тучи, и собаки лаяли за околицей. Удивительно, что ночной этот собачий перелай, перекличка почему-то звучит умиротворяюще и утешно для тех, кто слушает её из дома, из постели, из-под одеяла, сквозь подступающий сон.